Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Родненький, только не пей. Не пей!.. — об одном только просит, умоляет она. — Ноги целовать тебе буду… А, все равно, пей… Ладно, — не соображает уже и сама, что она несет. — Пей, миленький… все равно. Все равно я буду любить тебя… Все равно…

Совершенно неожиданно для самой себя, повинуясь какому-то безотчетному порыву, она стремительно вскочила, обняла гостя, чмокнула его где-то возле губ… Он тоже вскочил, ответно прижав ее к себе, но не удержался на ногах, зацепился за стул, оба полетели на кровать… «Свет», — попросила, почти простонала Рая…

Мастер встал, прошелся несколько раз по комнате, включил было и снова выключил лампочку, плюхнулся в отдалении на стул, обхватив обеими руками его спинку.

— Ясно… Вас понял, — произнес он, широко растягивая губы в какой-то странной кривой усмешке, глядя пристально на Раю, которая, неловко отворачиваясь, приводила в порядок перед зеркальцем волосы, все порываясь встать и уйти из комнаты, не зная, куда ей себя деть от растерянности и стыда…

— Усек… Рыжикова, — продолжал мастер, пощипывая кончики усов и все так же неестественно кривя губы. — И ловкачи же… вы… бабы…

— Извините ради бога, Эдуард Иванович! Совсем не про вас думала. Честное слово!

— Был у меня такой в жизни случай, — продолжал рассуждать мастер, уже не глядя ядовито на Раю, словно бы адресуясь к самому себе, и даже ухмылку с лица убрал. — Сначала амуры… любовь, потом пару свидетелей и… алименты — да? Волю вам дали… совсем не по ранжиру. Дэррэгие мои, хор-рошие!

— Вон! — закричала Рая…

— Ну Райк… Действительно, ветер в голове. Что ты с этим алкашником связалась. Все девки против. Он же дурак…

— Да пошла ты!..

— Ну, смотри сама… Не забудь, письмо тебе. Уж с неделю лежит…

Рая выматерилась вслед подруге, но в общежитие все же поехала, где она давно уж не была, отыскала себе «хахаля» на новой работе, пропитого насквозь Диму — плотника РСУ…

Чтобы не привлекать внимания девчат, зашла в «малинник», почему-то волнуясь, разорвала конверт и прочитала:

Письмо выскользнуло из пальцев, опустилось с легким шорохом на пол…

«Накаркала… дуреха! — с какой-то неосознанной злостью подумалось ей. — Только… поздно…

Рая подняла письмо, судорожно скомкав его, швырнула себе под ноги. Упала на кровать, плечи ее затряслись…

Вальс Шопена

В палисадниках цвела сирень. Рыжая, хромоногая кошка Земфира вспрыгнула на подоконник, неловко волоча за собой больную ногу, принялась нюхать цветы, свежий букет, нарезанный рано утром, еще с росою, будто бы по своей кошачьей обязанности ей полагалось это делать. «Чушь какая-то, — поморщился с дивана Георгий Иванович, останавливая на этой сцене рассеянный взгляд и пробуя сосредоточиться. — Кошка и цветы… При чем здесь кошка? Абракадабра. Нонсенс. И цветы…»

— Маша, — позвал он, переворачиваясь на бок, вышло совсем тихо, даже Земфира не обернулась. — Маша! — повторил он громче, спугнув кошку… Мария Алексеевна вкатилась бочком с улицы, шлепая домашними туфлями, из-под ладони пристально взглянула на мужа.

— Окно закрой… дует, — слабо попросил Георгий Иванович, деланно поеживаясь и не зная толком, что сказать жене, и вообще, собственно, зачем он ее звал.

— Ну, уж и дует… привередник, — подбирая сзади на шпильку жидкий пучок седых волос, мягко укорила Мария Алексеевна. Прошлепала к подоконнику и, переставив на стол букет, с треском захлопнула створки…

— На улице теплынь теплынью, шел бы ты погулять, Георгий, — приблизившись к дивану и положив ему на лоб пухлую, словно изжеванную временем и стиркой ладонь, вздохнула она. — А то раскис совсем…

— Раскис, раскис, — заворчал Георгий Иванович, решительно опуская на пол худые ноги в тонких батистовых подштанниках. — С вами раскиснешь…

Георгий Иванович вот уже третий день не вставал. Официально, по всем диагнозам жены и врача, «гипертония разыгралась», ну а попросту говоря, с похмелья. На позапрошлой неделе старуха бог весть какими путями высчитала по календарю, что в пятницу исполняется 50 лет их совместной жизни, то бишь золотая свадьба. Слова этого Георгий Иванович терпеть не мог, видя в нем махровый провинциализм, но уж раз так пришлось, ничего не оставалось делать. В пятницу собрались гости, приехали двое сыновей с женами и внуками; тут и у молодого голова заболит от всего выпитого-перепитого, сказанного-пересказанного, от всех здравиц и чествований по его адресу и адресу жены…

За последние годы Георгий Иванович не то чтобы очень сдал, а как-то незаметно, уверив самого себя — раз за семьдесят перевалило, — начал готовиться всерьез к принятию последнего жизненного таинства, как он в мыслях нарек смерть. Будет ли она затяжной, не то всего лишь краткий миг при переходе его из бытия в эфемерную стадию — кто знает? И теперь ему все чаще в каждом темном углу начало видеться и скалить зубы плюгавенькое, косматое существо с леденящей душу усмешкой. Особенно часто существо высматривало его ранним утром и по вечерам, так что он перебрался даже одно время спать к старухе и потом уже, устыдившись, решил, что чему быть — того не миновать, зачем ее беспокоить разными глупостями, вернулся к себе на диван. «Нервы», — поставил он себе окончательный диагноз…

Георгий Иванович не заметил, как очутился в молодом скверике напротив здания горисполкома, где проработал почти всю жизнь, опустился на лавочку. Солнце слепило глаза, небо сияло, было жарко. Ему захотелось отстегнуть ворот рубашки, но поленился, остался сидеть неподвижно, положив обе руки на палку. Взгляд его рассеянно упал вниз, обнаружил под ногами крохотное растеньице, неизвестный цветок, наподобие ромашки, лезущей из утрамбованной почвы. Улыбнувшись, он оглянулся по сторонам, рука его соскользнула вниз, наклонившись, кряхтя, погладил цветок негнущимися пальцами. «Растешь, брат… Ну, расти, расти». Покачал головой, отдаваясь уже своим мыслям.

Младший его, Миша, жил на Севере и приехать на юбилей не смог. Отбил зато телеграмму, где извещал, что в ознаменование торжественной даты заказал «по радио в концерте по заявкам музыкальное произведение — привет для родителей. И особенно для отца. Какое — услышат сами».

И вот сегодня в пять должен состояться концерт…

Подлетел голубой мотылек, сел на колено. Георгий Иванович перевел дыхание, боясь шевельнуться, с каким-то почтительным умилением принялся рассматривать его слабое тельце, зеленые розетки глаз, шершавые, испещренные прожилками крылышки, отливающие перламутром. Вот стриж упал с неба, круто коснувшись земли, свистнул, взмыл вверх. Георгий Иванович проводил его рассеянным взглядом, в каком-то изнеможении закрыл глаза…

Где-то сказано, что человек начинает понимать жизнь с той самой минуты, когда принимается думать о смерти… Помнится, как на одной из промежуточных станций подсел к ним в воинский эшелон, идущий к фронту, немолодой уже новобранец, казах, не то узбек. Он как опустился на нары, скрестив ноги и затянув протяжно себе под нос: «Эй-и-эй-и-эй…» — так и пропел свой мотив, подперев по бабьи щеку рукой, морщась, словно от зубной боли, все сильнее и сильнее воодушевляясь, до конечного пункта, пока их не высадили.