— У меня есть к тебе несколько вопросов, — сухо проговорил Яров.
Борис, который уже потянулся к чашке, чтобы налить себе чаю, остановился и сел обратно.
— Слушаю, Георгий Захарович. Неужели я снова наделал ошибок в отчете по дробленым минералам?
— Нет, дело не в отчете, а в вине.
— В каком вине? — удивился Борис. — Я не пил. Клянусь!
— В том вине, которое ты привез вместе с багажом.
Вдруг лицо ассистента будто превратилось в маску. Оно перестало выражать хоть какие-то эмоции.
— Не знаю, о чем вы. Как и было велено, я отвез отмеченные чемоданы в лабораторию, а тот большой, с вашими личными вещами, привез сюда. Какие могут быть ко мне вопросы?
Мы втроем переглянулись. Все увидели перемену в Борисе, но это могло быть как свидетельством того, что он что-то скрывает, так и невиновностью, ведь любому не понравится, когда его в чем-то безосновательно подозревают.
Снова повисла напряженная тишина. Яров нервно заерзал, лекарь замер, не спуская подозрительного взгляда с ассистента, который уже не выглядел тем добрым малым, каким казался вначале: в глазах — холод, губы поджаты, на скулах — напряженные желваки. Но и это не доказывало его причастность к отравлению.
— Вы зачем меня позвали? — спросил Борис и сглотнул, взглянув на свежеиспеченную буженину, от которой на всю округу расходился приятный пряный аромат.
— Вино, которое было в моем чемодане среди моих личных вещей, оказалось отравлено. Что ты можешь на это сказать? — Яров буквально прожигал взглядом ассистента.
— Ничего, — мотнул он головой и возмущенно добавил: — Неужели вы меня подозреваете?
— Да. Ты имел непосредственное отношение к чемодану, в котором лежало вино. Ведь я его тебе отдал.
— И что? Ваше вино могло быть уже отравлено, — пожал он плечами, а его лицо до сих пор не выражало никаких эмоций, кроме напряжения. — К тому же чемодан прибыл на неделю раньше, чем вы, поэтому вино мог отравить любой, кто вхож в ваш дом.
— В мой дом без меня могли войти только кухарка и кучер, которым я бы доверил свою жизнь.
— Каждого можно купить. Дело только в стоимости, — ответил Борис.
— Каждого, говоришь, — невесело усмехнулся академик. — Сколько стоишь ты?
Борис не стал отвечать, а лишь пожал плечами. Снова наступила напряженная тишина. Кажется, Яров зашел в тупик. Я видел, что он очень хотел поверить в непричастность своего ассистента и тот был более чем убедителен, но все же в нем таилось что-то подозрительное.
— Борис, ответьте, чем вы занимаетесь в лаборатории? — спросил лекарь.
— Буквально всем: провожу эксперименты, слежу за результатами других, делаю записи и отчеты.
— Ясно, — Анатолий Ренатович повернулся к академику. — Над чем вы сейчас работаете?
— Над лекарством от боли. Мы уже кое-чего достигли. Нам удалось на время снизить чувствительность определенной области, — не без гордости ответил он. — Правда, эксперименты проводим пока на крысах и собаках, но уже подумываем над тем, чтобы привлечь к этому делу добровольцев. Если все пройдет хорошо, мы сможем проводить безболезненные операции.
— Ты запатентуешь это средство? — спросил лекарь.
— Да, конечно. Над ним мы бьемся уже не один год. Осталась финальная фаза.
— Что это вам даст? — уточнил я.
— Деньги и признание, — не стал лукавить академик.
Я посмотрел на Бориса, который почему-то покраснел, будто ему стало жарко, хотя на улице было довольно свежо после дождя.
— Георгий Захарович, что будет, если вы умрете до того, как запатентовали препарат?
— Думаю, это сделают те, кто работал со мной над ним.