Бабушка качала головой, хмурилась, потом принялась упрашивать забрать «внучка» домой прямо сейчас. Катя слушала вполуха и рассматривала стену перед собой. Почему больницы красят в этот холодный, мятный оттенок зеленого? От него же мурашки по коже. Не цвет, а дементор.
– …Езжайте домой, мы понаблюдаем за ним в реанимации, сейчас вас к нему все равно не пустят, – раздался голос врача.
– Нет, – сказали одновременно Катя и бабушка.
– Уверяю вас.
– Нет. – Катя вскочила. – Я хочу к брату. Сейчас же. Пустите меня к нему.
Хотелось обнять его, сказать, что он поправится, обязательно поправится, а еще спросить про призрака, узнать, что же произошло. Казалось, если Катя уйдет сейчас, то больше уже никогда не увидит Егора.
Вдруг тень – или призрак, или СТАЯ, да кто угодно – вернется за ним и утащит его навсегда?
III
Катя плакала – в первый раз за долгое время плакала, – ругалась, злилась, Катя умоляла – «всего пять минут с братом», – но врач был непреклонен. Их с бабушкой выставили за дверь и сказали приходить завтра.
– Ну ты даешь, Екатерина свет мой Петровна, – причитала бабушка по дороге домой, – опозорила меня на весь горо…
– Ба, – перебила Катя. – Что сделать, чтобы Егор поправился? Как помочь?
– Мы с тобой что, волшебницы какие? Тут только на чудо надеяться надо.
Дальше Катя шла молча. Смотрела на мутные лужи, на почерневший снег и окна чужих домов. Правильно мама отвезла ее сюда, на свалку ненужных детей. Катя ни на что не годится.
Брат ушел вчера из-за нее, пострадал – из-за нее, и если умрет, то тоже из-за нее.
Из-за нее, из-за нее, из-за нее.
Комната брата пахла совсем как он: чаем, а еще чем-то сладким и терпким. Катя сидела на полу и смотрела на стену, на которой белела афиша «Интерстеллара». Астронавт стоял по колено в воде на чужой планете, совсем один. Кате хотелось помочь ему. Спасти, вернуть домой.
Летом фильм ощущался иначе. Катя зевала, вертелась на стуле, ждала, когда же дурацкая драма про космос закончится. Егор не обиделся. Сказал, что просто рад быть рядом с Катей, а вернее – не быть одному.
– Я начал думать, что проклят, – улыбнулся брат.
– Как это? – не поняла Катя.
– Ну, знаешь, что я весь из себя такой одинокий волк, обреченный жить без стаи, – рассмеялся брат.
– А как же бабушка?
– Бабушка очень хорошая, но настоящей семьей может быть только тот, кто тебя понимает, – пожал плечами брат.
Кате тогда стало стыдно. Стыдно за то, как сильно он радовался ее приезду, – а она сама хотела сбежать из Торжка. Теперь все изменилось. Катя, конечно, хотела к маме, но впервые Егор показался ей таким. Хрупким? Да, пожалуй, именно так.
Катя набрала мамин номер – раз, два, три. В ответ – тишина, уже привычная и оттого почти успокаивающая. Может, лучше маме и не знать, что случилось. Вдруг у нее дела или проблемы?
Катя справится, со всем справится. А потом, когда закончится темное, когда отболит и потускнеет, она позвонит маме и расскажет о том, что было. О том, как бабушка говорила молиться, а Катя не послушала и нашла способ помочь Егору.
Ждать чуда она не могла. Вернее, могла – но не хотела. План возник в голове сам собой, такой простой и очевидный, что Катя удивилась: как это она сразу до него не додумалась?
Катя вышла из комнаты Егора и взглянула на спящую в гостиной бабушку. Разбудить ее? Нет, не стоит, одернула себя Катя. Вдруг бабушка попробует отговорить от задуманного. Катя тихонько оделась, натянула сапоги, куртку и шапку и выскользнула за дверь, в морозную темноту.
Если все пройдет как задумано, бабушка не заметит ее исчезновения. А Егор поправится.
Фонари тускыми кляксами расплывались в отяжелевшем от ледяной мороси воздухе. Вокруг руин завода Каттербахов растекался густой серостью морозный туман. Казалось, Катя дышала крошечными осколками льда.
Она натянула шапку, потуже завязала шарф – зачем, сама не знала – и побежала к руинам, побежала так быстро, чтобы не передумать. Оказавшись в подвале, Катя чуть не упала: темнота тут стояла такая, что хоть глаз выколи, как сказала бы бабушка.