Нехороший дом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дед вкладывал в мои руки колоду. Я видела благоговение в его глазах, когда мои пальцы скользили по шершавым картам. Произносила очередную трактовку, а внутри все сжималось от тоски. Я хотела быть как все. Хотела, чтобы дед хвастался моими успехами в школе, а не умением прочесть судьбу. Но я так же отчаянно хотела видеть гордость в его глазах. И продолжала читать, разрываясь между двумя мирами.

Мы доезжаем до полуразрушенного здания, которое я не хочу называть домом. Закатываем велики в палисадник. Смотрю на заросшие сорняками грядки. Раньше бабушка выращивала астры и душистые травы. После смерти деда она перестала делать многое из того, что приносило ей удовольствие: вязание, садоводство, сушку трав, общение с иччи[5]. Словно духи виноваты в том, что не уберегли деда.

– Бабке ничего про упыря не говори, – прошу я Ваню. Она и так в последнее время чудит, не хватало, чтобы совсем головой поехала. Тогда ее – в дурку, а нас – в детдом.

Ваня хмурится, но согласно кивает:

– Даш, а когда мы.

Пойдем спасать дедушку, разумеется.

– Тш-ш! Дай мне время подумать.

Жар и сухость улицы сменяются прохладой комнат, когда мы входим в квартиру. Встречает нас запах вареных потрохов, который вызывает рвотный спазм. Я зажимаю нос пальцами, пытаюсь привыкнуть и не вывалить на линолеум остатки завтрака.

Бабка выходит в коридор. Время обеденное, а она до сих пор в грязно-белой ночнушке с кружевной отделкой. Ключицы выделяются дугами под смуглой морщинистой кожей, щеки впали. Седые волосы распущены, запутаны и сваляны в колтуны. Бабушка из прошлого такого бы не допустила: она заплетала косу и украшала ее заколкой с традиционным орнаментом. Ходила в нарядных халадааях[6], даже если не было повода.

После смерти деда она превратилась в бабку. Перестала за собой следить. В квартирах аварийного дома не предусмотрены санузлы, туалет общий на улице. Я и Ваня каждую субботу ходим в городскую баню. Бабка к нам присоединяется раз в месяц. Но лучше бы она вообще не ходила. Стыд за бабкину неухоженность и ее молчание смешиваются и прилипают ко мне, как жирная пленка наваристого супа к стенкам кастрюли.

– Привет. – Сбрасываю с ног кеды. Бабка смотрит на меня злобно, мол, не смей со мной говорить. Обвисшие веки делают ее взгляд тяжелее.

Бабка спрашивает что-то по-якутски. Я понимаю только «оҕолор»[7]. Теперь она никогда не переходит на русский, наказывает меня, отодвигает в сторону. Ваня отвечает ей. Они перекидываются парой фраз. Бабка, шаркая, скрывается на кухне.

– Позвала обедать, – переводит Ваня.

Садимся за стол и ждем, когда бабка доварит суп.

Штукатурка обваливается, пол накренился, по оконному стеклу бежит и никак не добежит трещина. Под потолком смешивается металлический запах крови, прогорклого масла и кисловатой желчи.

Дед обожал хаан[8], супы из потрохов и сырую жеребятину. Я же не выношу запаха внутренностей.

Раньше бабушка варила борщи специально для меня, знала, как я их люблю. И пекла пирожки с разными начинками: мне – с картошкой, для дедушки – с печенкой, для Вани – с яблочным повидлом. Сейчас бабка каждый день чередует потроха и кровяную колбасу.

Я сажусь за стол, но тарелку не беру. Остаюсь из принципа. Чтобы бабка видела: ты можешь изводить меня этим запахом, но вытравить меня из семьи – нет.

Когда она ставит перед нами тарелки, чую кислость немытого старого тела.

Я смотрю на серо-коричневые куриные желудки. Ужины и завтраки готовлю я, иначе бы уже умерла с голоду. Но к обедам бабка принципиально не дает притрагиваться.

Она спрашивает что-то на якутском.

– Почему не ешь? – переводит Ваня, не поднимая глаз от тарелки.

– Зачем ты это варишь? – не выдерживаю я. – Дед умер. Его больше нет.

Бабка с половником в руке скороговоркой выпаливает следующую фразу.

– Она говорит, – бормочет Ваня, – что… дед все равно рядом. Что его сэбэтэй[9] голодный.

– Сэбэтэй, – усмехаюсь я. – Снова эти бредни.

Бабка швыряет половник в раковину. Я вздрагиваю.

– Ты думаешь, я для тебя варю? – Бабка говорит по-якутски, и Ваня тут же переводит, шепотом и быстро, словно хочет смягчить удары. – Я для его сэбэтэй. Чтобы дух сытым был и не ушел от нас. А ты можешь не есть. Можешь сбежать. Как твоя мать. Ты вся в нее – теперь для меня чужая.

Слова повисают в воздухе, густые, как запах бульона.

Бабка ждет. Ждет слез, крика, хлопнувшей двери.

[5] Иччи – духи-хозяева предметов, вещей, явлений природы или определенных мест.

[6] Халадаай – традиционное якутское платье, один из элементов праздничного женского костюма, надеваемого на главный летний праздник – Ысыах.

[7] оҕолор – в переводе с якутского «дети».

[8] Хаан – кровяная колбаса.

[9] Сэбэтэй – души умерших людей, которые не перешли в другой мир, а остались на земле, чтобы защищать и благословлять родственников.