Доски забора, покрашенные свежей краской, выстроились как на парад. Крыльцо выправилось. Ступеньки блестели, будто их отполировали, а перила были оплетены тонкими нитями, которые переливались на солнце.
Крыша щеголяла новым тёсом, исчезли щели и заросли мха. Ставни расписаны серебряными кружевами. А на окнах висели новые занавески — шёлковые, полупрозрачные, с вышитыми мухами и пауками, сплетёнными в танце.
— Это не её дом, — прошептал Жук. — Это…
Он не договорил. Потому что понял: это дом Мухи. Но кто-то превратил убогую лачужку в игрушечный дворец. Кто-то привыкший ткать шёлк. Кто-то, кто не смог пройти мимо прогнившей доски и кривого забора.
Арахней.
Сгорая от ревности, Жук обошёл дом. Позади был огород, и там тоже всё изменилось. Грядки стали ровными, посадки прополоты и политы. Ивовый плетень тщательно закреплён паутиной.
— Муха! — закричал Жук, теряя терпение. — Муха, выходи!
Ему никто не ответил. Только стрекотали кузнечики и шелестела листва на старой яблоне.
Он взбежал на крыльцо и едва не упал, потому что доски больше не шатались. Дверь была закрыта, но не на засов, а просто притворена. Он толкнул дверь.
Внутри было пусто и прибрано.
Печь выбелена, полы выскоблены, на стенах — кружева. На столе — букет полевых цветов. На печи — аккуратно свёрнутые одеяла.
— Муха! — позвал он, распахивая занавеску.
Никого.
Новенькая широкая кровать с шёлковым балдахином. Простыни смяты, подушки сбиты. На одной из подушек — длинный чёрный волос.
— Увёл! — застонал Жук. — Он увёл её!
Он вышел на крыльцо, шатаясь. Глаза его покраснели, грудь тяжело вздымалась, кровь билась в висках. Правая рука судорожно тискала рукоять кинжала.
— Он украл её! — прорычал Жук. — Похитил! Забрал мою…
Он не договорил. Муха не была его. Но это не имело значения. Имело значение только то, что мерзкий паук, чудовище, теперь держит невинную и доверчивую Муху в своём шёлковом замке. И она там… одна. Без защиты. Без него.
— Я спасу её, — сказал Жук. — Клянусь своим панцирем, я убью эту тварь и верну Муху.
Жук стоял на крыльце чужого теперь для него дома, сжимая в руке кремниевый кинжал. Его усики топорщились, желваки хрустели от ярости. «Прирежу на месте», — решил Жук. «Скажу, что оказал сопротивление при аресте».
Он направился в лесную чащу, туда, где заканчивалась Светлица и начиналась Межень. Между чёрных стволов мерцали серебряные нити.
— Муха, я иду! — крикнул он в пустоту.
Позади остался дом, превращённый паучьими руками в уютное гнёздышко. Но Жук чувствовал только горечь предательства и жар мести.
Глава 16
Тропа ярости
(Граница Светлицы и Межени. Сумерки)
Жук бежал.
Ветки хлестали по лицу, словно пытались выцарапать ему глаза, корни норовили заставить упасть, сломать ноги, вонзиться в плоть. Но он не сбавлял скорости.
— Держись, Муха, — хрипел Жук, перепрыгивая через гнилые пни.
Правая рука, дрожа, сжимала кинжал. Каждый удар сердца отдавался в висках. Перед глазами мелькали яркие картины, от которых подкашивались ноги.
Он не знал, почему его воображение рисует именно это. Может, проклятая рука посылала сигналы в мозг. Может, Ос подмешал что-то в тюремную похлёбку. А может, он всегда был таким, просто умело скрывал эту гниль внутри.