Но вместо Арахнея из серебристой полутени выступила она.
Паучиха.
Высокая, пышнотелая, с формами, которые не могла спрятать одежда. Чёрное шёлковое платье только делало их ещё более аппетитными. Глубокий вырез открывал полную грудь. Её волосы были такими же чёрными, как у Арахнея, но длинными, до пояса, с вплетёнными серебряными нитями. Её лицо было прекрасным — с мягкими скулами, алыми губами и глазами, которые горели малахитовым огнём, как у паучков-стражей, только в сотню раз ярче.
Она бесшумно выступила из шёлковых складок так, будто её выткали из самой тьмы. Жук уловил плавное движение бёдер и почувствовал, как колышется воздух вокруг неё.
— Ой, смотрите-ка, — сказала она насмешливо. — Да у нас гости.
Жук попятился. Его правая рука задрожала, тиская рукоять кинжала. Нить Межени запульсировала между связок.
— Ты… кто ты?
— Я? — женщина сделала шаг вперёд, и её бёдра качнулись так, что у Жука пересохло в горле. — Я Ариадна. Приятно познакомиться, Жучок.
Она запрокинула голову, открывая белую шею, и провела рукой по длинным чёрным волосам, откидывая их за плечо. Каждое движение было томным, словно она перетекала из одной позы в другую.
— Где Арахней? — выдавил Жук. — Где Муха?
Ариадна рассмеялась приятным грудным смехом.
— Муха? Ах, ты про ту полосатую малышку, — она медленно облизнулась, и этот жест заставил его покраснеть. — Она сейчас в башне. С моим братцем. И она никого не звала на помощь.
Жука передёрнуло от ревности.
— Врёшь, — не поверил он. — Она в плену.
— Мальчик, а ты глупый, — сказала она почти ласково. — Она не в плену. Она по своей воле раздвинула ноги перед моим братом. И ей это очень нравится.
Жук непроизвольно вдохнул и чуть не захлебнулся. В нос ударило что-то жгучее, медово-пряное, с горьковатой ноткой палёного шёлка. Она пахла так, будто только что сошла с ложа, где горели свечи, и её разгорячённая кожа впитала дым и пот. Этот запах обволок его, полез в горло, заставил сглотнуть.
— Но раз уж ты пришёл… — Ариадна обвела его взглядом сверху вниз, задержавшись на его дрожащей руке, опутанной серебряной нитью, на кинжале, на его выступающем желании. — … может, развлечёшь меня? А мой братец подождёт.
Жук хотел закричать, напасть на неё — но ноги не слушались. А руки тряслись. Теперь уже обе.
— Не подходи, — выдавил он.
— А то что? — Ариадна придвинулась к нему. Её тяжёлая грудь колыхнулась в вырезе чёрного платья, и он увидел, как блестит ложбинка, влажная от испарины. Длинные пальцы с хитиновыми блестящими ногтями обхватили его подбородок, приподняли, заставляя смотреть в её малахитовые глаза.
Жук выронил кинжал. Тот отскочил от упругого шёлкового пола и замер. Его рука дёрнулась и сама потянулась к её бедру. Он сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь, но было уже слишком поздно.
Ариадна усмехнулась, но не лицом, а всем телом, напрягшись и расслабившись. Он ощутил, как её мягкий живот прижался к его животу. Под нежным шёлком угадывались стальные мышцы хищницы.
— Ты дрожишь, — прошептала она, и её дыхание скользнуло по его губам, влажное, с привкусом мёда и вина. — Как осиновый лист. Боишься?
Он хотел сказать «нет» и поперхнулся слюной, потому что её язык лизнул уголок его губ.
— Боишься? — повторила она, теперь в самое ухо, и её голос заструился по позвоночнику, заставляя все волоски на теле встать дыбом.
Жук втянул воздух и уловил новый оттенок её запаха: острый, солоноватый. Он глухо зарычал и понял, что пропал.
Она обвила его шею руками, и шёлк её платья зашуршал о его куртку, а тело прижалось так, что он ощутил каждый изгиб: упругую грудь; живот, вибрирующий от сдерживаемого смеха; бёдра, чуть раздвинутые, сомкнувшиеся вокруг его ноги.
— Какой же ты сладкий, — протянула она, наклоняясь. Длинные чёрные волосы коснулись его щеки, и Жук почувствовал запах пряностей, от чего у него перехватило дыхание, а желание потяжелело.
Жук закрыл глаза. Он думал, что привык к битвам. Но против этого оружия у него не было ни меча, ни щита.
Глава 17
Пленник