Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Георгий Гемист Плифон (1355-1450) менее ритор, чем философ и преподаватель, у которого в Мистре были учениками Виссарион и Георгий Схоларий. Он, однако, преподавал риторику [1654], но интерес, представляемый записками о реформе Государства и Общества, адресованными один Мануилу II, другой деспоту Мореи Феодору II, заключается в том, что он создал новый жанр красноречия – красноречие политическое. Мы вернемся к его философским доктринам.

Прежде чем стать учеником Плифона, Виссарион, начавший свое образование в Трапезунде, изучал ораторское искусство в Константинополе, где посещал курсы Хризококка одновременно с Филельфо [1655]. Его речи представляют лишь малую часть его творчества. Составленные по традиционным рецептам, они тем не менее живее и богаче точными деталями, чем видели до сих пор. Его монодия (надгробная речь) на смерть Мануила II (1425) шаг за шагом следует драматическим перипетиям правления этого василевса и хвалит его любовь к литературе и покровительство, которое он оказывал наукам [1656]. То же относится к его «Похвале Трапезунду», которая наряду с ораторскими разработками содержит многочисленные исторические детали [1657] [1658]. Но речи, создавшие ему репутацию оратора, – это те, что он произнес на соборах в Ферраре и Флоренции (1438-1439), и его Энциклика к грекам, когда он получил в 1463 году пустой титул патриарха Константинопольского [1658].

Прежде чем стать богословом и грозным полемистом, Георгий Схоларий изучал риторику, и его первые произведения принадлежат к ораторскому жанру. Будучи назначен судьей католиком ромеев [1659], он по пятницам читал лекции в императорском Триклинии в присутствии василевса и Сената [1660]. У него есть надгробная речь деспоту Феодору II Палеологу (1443) [1661] и монодия на смерть Марка, архиепископа Эфесского, главы противников Унии, где полемист проглядывает сквозь оратора (1449) [1662]. С тех пор его пропаганда против Унии проявляется в серии писем и речей, самые яростные из которых – «Защитительная речь», адресованная Константину XI, вероятно, в 1452 году, где он умело владеет иронией, и письмо к деспоту Деметрию «Против противников богослужения и национального и истинного догмата», содержащее исторические подробности о возвращении собора и коронации Константина Драгаша [1663].

Жанры. – Литературные жанры, являющиеся собственной областью риторики, перечисленные в progymnastica, сводятся на практике к пяти классам:

1°. Императорские панегирики, стереотипный характер которых уже показан. От панегирика Траяну Плиния Младшего до последних Палеологов ни один император не обходился без них [1664].

2°. Надгробные речи (Οπιτάφιοι) императоров, императриц, принцев, патриархов, сановников имеют тот же характер. Все эти произведения похожи друг на друга. Их авторы не заботятся о том, чтобы собрать точные биографические детали: за немногими исключениями они стремятся прежде всего ответить на традиционный вопросник о добродетелях или подвигах того, кого восхваляют, и топят точные факты в более или менее темных намеках. Так, в надгробной речи, которую Лев VI произнес своему отцу, Василию I, чтобы напомнить о споре между Игнатием и Фотием, он говорит «о борьбе между служителями Божьими», показывает «первосвященников, воюющих против первосвященников», Василия при его восшествии на престол возвращающего согласие в Церковь и т.д. [1665]. Хотя в своих надгробных речах Пселл соблюдает все традиционные правила жанра, благодаря своему таланту он умеет оживлять тех, кого восхваляет, проследить карьеру трех патриархов, которых он знал [1666], напомнить метод преподавания Никиты, «учителя школы Святого Петра». Особенно в надгробных похвалах своей матери и сестры чувствуется искренняя эмоция, а детали, которые он дает о своей семье, показывают нам, что представлял собой буржуазный дом в Константинополе в XI веке [1667].

3°. Паре-нетические трактаты, излагающие обязанности государей, – тип чисто риторического произведения, переписывались из века в век, начиная с трактата диакона Агапита, который якобы был адресован Юстиниану, и до трактата Мануила Палеолога [1668].

4°. Описания, экфрасисы, подлинные школьные упражнения, предлагаемые риторами своим ученикам. Сюжеты были, следовательно, самые разнообразные: описания знаменитых рек, морей, гор, памятников, городов и т.д. Некоторые из этих описаний очень милы, но почти всегда приходится искать античную модель, которой они вдохновлены. Самые краткие обычно самые личные.

В одном из своих писем Деметрий Кидоний описывает очарование Константинополя весной. Именно тогда море успокаивается и мореплаватели, прибывающие отовсюду, наполняют рынки продуктами стран, которые они посетили. Луга внутри города [1669] и сады начинают цвести, и вскоре тень листвы покроет узкие тропинки, так что те, кто по ним ходит, подумают, что аллеи проложены не в городе, а в глухой горной местности [1670].

Эта маленькая зарисовка, показывающая нам обезлюдение Константинополя в конце XIV века, взята с натуры: это драгоценное свидетельство. Нельзя сказать того же о описании весны, завершающем речь Льва VI, которое, впрочем, подражает проповеди святого Григория Назианзина. Перифраз там заменяет конкретные детали. Море «показывает свое грозное лицо, озаренное мягкой улыбкой», птицы – «обитатели воздуха»; те, что перелетные, «приходят получить право гражданства в своей родной стране» [1671].

Еще более искусственны блестящие отрывки, настоящие игры ума, как апология зеленого цвета Феодора Продрома [1672] или же «Речь об иконе первомученика Стефана, проданной церковнослужителями венецианцам» [1673].

Справедливо знаменитым экфрасисом является прекрасное описание, которое сделал Мануил II о гобелене, который он видел в Лувре, когда был гостем Карла VI, и который представлял пробуждение природы весной. Он показывает, как трава будто надувается от легкого дыхания зефира, ручьи возвращаются в свое русло, птицы, усевшиеся на деревьях, чье щебетание возвещает лучшие времена, насекомые, наполняющие воздух, дети, пытающиеся поймать их шапкой и резвящиеся в цветущих садах [1674].

5°. Эпистолография. Само эпистолярное искусство было подчинено риторике еще с античности. Риторы изобрели образцы писем, которые должны были служить при всех обстоятельствах жизни: благодарности, утешения, просьбы, извещения о радости или горе и т.д. Были формулы для адресования прошений, для написания начальнику, другу, и эта риторика проникла в канцелярии: она господствовала в преамбулах императорских эдиктов, хрисовулов, нотариальных актов и т.д. [1675]. Ошибочно приписывали Деметрию Фалерскому двадцать один образец писем, которые находятся во флорентийском манускрипте. Это создание гораздо более древнее и было известно древним грекам. Некоторые письма Исократа, адресованные Филиппу, – настоящие трактаты о морали или политике, предназначенные для публикации [1676]. Но особенно между V и VII веками эти трафареты в моде. В произведениях риторов этой эпохи наряду с реальными письмами, отправленными друзьям, фигурируют вымышленные письма к корреспондентам: воображаемые любовные письма Аристенета (VI век), моральные письма, письма крестьян, придворных, придуманные Феофилактом Симокаттой [1677].

Венский манускрипт, датированный XI веком, содержит большое количество писем, классифицированных под рубриками увещеваний, поощрений, рекомендаций и т.д., от имени святого Иоанна Златоуста, патриарха Николая I, сановников и других лиц. Многие не содержат имен тех, кто их написал [1678]. Эти софистические упражнения встречаются наряду с реальными письмами в произведениях Иоанна Цеца (между 1118 и 1165 гг.) [1679] [1680], Никифора Хумна, Никифора Григоры в XIV веке. В своем наставлении по риторике философ Иосиф рекомендует избегать ораторского тона и стремиться к повествовательному. Он проповедует простой стиль, допуская в то же время употребление украшений, цитат, особенно из Гомера, и в качестве образцов – Отцов Церкви, Либания, Пселла [1680].

Реальная переписка. – Перед византийским письмом всегда нужно выяснять, идет ли речь о софистическом упражнении или подлинном письме. Даже в последнем случае, за исключением деловых писем, редко бывает, чтобы автор письма не потакал моде и не воспроизводил некоторые из трафаретов, которым его научили риторы. Так, серьезный ум, каким был Николай Кавасила, дает в своей переписке сведения о своих занятиях и о современных событиях, но его стиль изыскан, и несколько его писем, составленных из гармонично построенных фраз, весьма пусты [1681].

Уже один тот факт, что помимо официальной или дипломатической переписки, как у патриарха Николая Мистика, многочисленные собрания писем фигурируют в трудах великих авторов, таких как Пселл, Михаил Италийский, Феодор II Ласкарис, Никифор Григора, Виссарион, Георгий Схоларий и др., позволяет предположить, что, по мысли их авторов, эти письма были написаны для публикации, и это объясняет, почему, какой бы практический характер ни имела их цель, они тем не менее подчиняются правилам риторики. Не только из осторожности, как говорили, корреспонденты вместо того, чтобы откровенно рассказывать о событиях, довольствуются намеками столь сдержанными, что их часто трудно понять. Довольно редки те, кто, подобно Деметрию Кидонию, корреспонденту самых великих особ при дворе Иоанна V и Мануила II, оставил столь живое изображение своего времени, что их письма являются историческими источниками, тем более драгоценными, что они искренни [1682].

Наиболее значительным литературным жанром византийской прозы является историографический жанр, представляющий собой также наследие античности, но приспособленный к новой среде и культивировавшийся непрерывно вплоть до падения Византии. В течение десяти веков, от Прокопия до Франдзи, благодаря ряду хроник, политических историй, биографий, воспоминаний, сохранившихся во многих и, по большей части, превосходных рукописях, мы ничего не теряем из истории Византии. Каждый век породил хронику или историка. Лакуна существует лишь между концом VII и началом IX века, в период арабских нашествий и иконоборческих войн. Хроники этого периода утрачены, однако позднейшие произведения сохраняют их содержание [1683].

Ценность памятников византийской истории тем более велика, что они подчас являются единственными источниками, сохранившими для нас сведения о многочисленных народах всех рас, входивших в контакт с Империей. Почти все народы современного Ближнего Востока – русские, болгары, югославы, венгры – считают византийские источники основой своей национальной истории. Историк тюрко-монгольских народов заявляет, что если бы не эти источники, мы знали бы очень мало о миграциях и ранней истории тюркских народов [1684].

Формирование и элементы исторического жанра. – Византийская историография происходит прежде всего от античных образцов: Фукидида, Ксенофонта, Полибия. Она воспроизводит их язык, приемы композиции, повествовательный стиль, включая описание действий и речи (всегда переработанные), которые резюмируют ситуацию перед важным военным или политическим действием. Как и в античности, риторика находит доступ в исторический жанр, однако это уравновешивается стремлением историка быть правдивым и искренним. К тому же, те, кто писал историю Византии, были не всегда профессионалами – риторами или главами школ, – но людьми действия, обладавшими солидным образованием и высокими постами. Многие были свидетелями событий, которые они описывали, или благодаря своему положению при дворе могли окружить себя лучшими сведениями и даже консультировать архивные документы.

Стоит ли напоминать о Прокопии, секретаре Велисария, которого он сопровождал в его экспедициях, о Льве Диаконе, присутствовавшем как клирик на войнах Василия II против болгар, и о многих других, которые, стремясь к сильному стилю и изящной форме, стремились передать потомству все, что они обязаны были своей личной осведомленности?

В этих прагматических историях преобладают два ряда фактов. Это, во-первых, все, что касается императора, двора, управления государством, а во-вторых, история войн, как правило, очень подробная – элемент, пришедший из Рима. Такие историки, как Светоний, Тацит, Плутарх, создали императорскую биографию, обозначаемую в Византии как ιστορία, собственно история. Император находится в центре событий, и после описания его физических черт историк дает психологическое исследование его характера [1685].

Христианский элемент. – Несмотря на связи с античностью, византийские историки становятся на христианскую точку зрения и создают два новых жанра: историю Церкви и Всемирную хронику. И с тем, и с другим связано имя Евсевия Кесарийского (265-329). Его «Церковная история» в десяти книгах охватывает период от Рождества Христова до победы Константина над Лицинием в 323 г. [1685][1686]. Переведенная на латынь и продолженная для Запада блаженным Иеронимом, в Византии ее продолжили два константинопольских адвоката: Сократ (с 305 по 439 г.) и Созомен (с 324 по 425 г.); Феодорит, епископ Кирский (Северная Сирия) (393-457), на основании других источников довел ее до 427 г. [1687]. Следует упомянуть также «Церковную историю» Евагрия, адвоката из Антиохии, охватывающую период с 431 по 593 г. и являющуюся для VI века ценным общим источником [1688], и историю Никифора Каллиста Ксанфопула в восемнадцати книгах, заканчивающуюся смертью Фоки (610). Автор, плодовитый писатель XIV века, имел доступ к Патриаршим архивам и, по-видимому, воспроизвел анонимную «Историю» X века, от которой сохранились фрагменты [1689].

Всемирные хроники. – Всемирная хроника возникла из необходимости включить священную историю – историю еврейского народа по Ветхому Завету и историю Церкви – в историю мира, устанавливая синхронизмы между хронологиями государств античности (афинских архонтов, консульскими фастами и т.д.) и хронологиями Библии и христианства. Первой попыткой такого рода был «Канон» святого Ипполита (принял мученическую смерть в 240 г.) [1690]; один из самых яростных противников христиан, Порфирий (233-304), проделал ту же работу для языческой античности; Евсевий сделал историю евреев центром всемирной истории, отправляясь от сотворения мира согласно Книге Бытия. В своей «Хронографии» он восстановил хронологию каждого народа, а в своем «Каноне» (Κανών χρονικός) установил синхронизмы вплоть до правления Константина [1691].

Так Евсевий создал Всемирную историю и показал в своей «Приуготовлении к Евангелию», что исторические перевороты являются следствием божественного плана. Его «Хронография» стала отправной точкой нового исторического жанра, весьма отличного изначально от собственно Истории и дававшего изложение событий год за годом, начиная от сотворения мира [1692]. Последующие хронисты воспроизводят без изменений тексты своих предшественников и лишь продолжают их. В IX веке Георгий Синкелл доводит свою хронику до 284 года от Рождества Христова; Феофан начинает с этой даты, доводит до смерти Михаила I (813) и в последней части рассказывает о событиях, современником которых он был; но те, кого называют его продолжателями, на самом деле являются историками, авторами императорских биографий от Льва Армянина до смерти Романа II: с 813 по 963 г.

Некоторые из этих хроник имеют совершенно народный характер и обращены не к той же аудитории. Такова хроника Малалы, сирийца из Антиохии, плохо эллинизированного, чей язык уже предвещает народный греческий и чьи аллюзии на античную историю или мифологию полны грубых ошибок [1693]. По-видимому, он писал для невежественной публики. Однако сведения, которые он дает о своем родном городе Антиохии, от этого не становятся менее интересными и изложены без всяких языковых ухищрений.

Однако не стоит обобщать случай Малалы. Авторы всемирных хроник, такие как Феофан [1694] и особенно патриарх Никифор [1695], принадлежат к более высокой среде, чем Малала, и пишут правильным греческим языком, менее чистым у Феофана. Вдали от того, чтобы скатиться к народному жанру, хроника сближается с историей и почти не отличается от нее, когда ее создают в XI веке Скилица и в XII веке Зонара, оба – высокие сановники, обладавшие солидным образованием.

Великие историки. – Параллельно со всемирными хрониками истории императоров, обработанные по античному образцу учеными мужами, образуют почти непрерывную серию от истоков до падения Византии.

За неимением византийской истории Приска, дипломата по профессии, от которой сохранился лишь фрагмент [1696], эта серия открывается Прокопием Кесарийским, секретарем Велисария, которого он сопровождал в большинстве его кампаний [1697]. На него была возложена редакция приказов по армии, боевых построений, корреспонденции, отчетов василевсу, что давало ему прекрасную возможность собирать материалы для широкой осведомленности. Этим объясняется важность его сведений о географии стран, которые он пересек, об этнографии и политическом устройстве народов, с которыми он контактировал: вандалов, готов, франков, сирийцев, арабов, армян, персов. Он не только умел наблюдать и запоминать, но благодаря своему солидному классическому образованию в восьми книгах своей «Истории войн» с ясностью, широтой взглядов и живо, часто впечатляюще, представил великолепную картину военных предприятий Юстиниана.

Его язык полностью классический, но уже обнаруживает упадок античного синтаксиса [1698]. Он часто заимствует выражения у Фукидида и Геродота, а его композиционные приемы – приемы Полибия. Однако его восхищение античными образцами не ослепляет его настолько, чтобы искажать самую суть его повествований [1699].

Его «Тайная история», несомненно принадлежащая ему, – это злобный памфлет, представляющий, как позже Сен-Симон, изнанку великого царствования. Сквозь преувеличения чувствуются клевета, гнев, но, возможно, и разочарование, которое могло внушить ему то, как велась война против Тотилы [1699][1700].