Я выдержала паузу, чувствуя, как Мишель замер рядом. Потом улыбнулась спокойно, почти безразлично:
— Ваше высочество, мой муж распорядился моим приданым по своему усмотрению. Часть его, как мне известно, ушла на подарки… третьим лицам. Когда я вернулась в Россию, у меня не осталось ничего, кроме нескольких монет, которые муж выделил мне на месячное содержание ещё в январе. Их хватило на это платье и несколько мелочей. А оплатить достойное княгини одеяние мой муж отказался.
Цесаревич нахмурился.
— Князь, — он не повысил голоса, но в тоне появились опасные нотки, — это правда?
Мишель побледнел ещё сильнее.
— Ваше высочество, она преувеличивает. Я всегда заботился о...
— Вы всегда заботились о себе, — перебила я тихо, но так, чтобы цесаревич услышал. — О своих любовницах и долгах. А я была для вас досадной помехой. Кошельком, который вы опустошили и выбросили.
Вокруг повисла тишина. Свита цесаревича замерла, ловя наш разговор, чтобы потом разнести его сплетнями. Но мне это было на руку.
— Я слышал, вы просили развода, — задумчиво произнёс цесаревич.
— Да, ваше высочество, — теперь я смотрела ему в лицо, хотя и не в глаза, чтобы не нарушать приличий. — Это всё, что мне нужно. Свобода и возможность начать новую жизнь — без человека, который сначала меня обобрал, потом оболгал, пытаясь выставить сумасшедшей, а под конец отказывается меня содержать.
Я нарочно не стала упоминать о покушениях. Чтобы, не дай бог, не всплыло имя племянницы Бенкендорфа. Я не хотела лезть во все эти политические и семейные разборки, достаточно, если меня просто избавят от брачных уз.
Цесаревич молчал, продолжая скользить по моему лицу долгим, изучающим взглядом. Наконец посмотрел на Мишеля.
— Князь, оставьте нас, — сказал он холодно.
Мишель скрипнул зубами, но поклонился и отошёл, прожигая меня яростными взглядами. Я сделала вид, что ничего не заметила.
— Княгиня, — заговорил цесаревич, когда мы остались одни, — вы действительно хотите развода?
— Больше всего на свете, ваше высочество.
— И вы готовы подтвердить свои слова перед Синодом?
— Готова. Хоть сейчас.
Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. А потом взгляд переместился мне за спину. Я тоже оглянулась, услышав торопливые шаги. Это маменька и тётушка, не выдержав, приблизились к нам.
— Ваше императорское высочество, — маменька сделала изящный реверанс, — позвольте и нам засвидетельствовать вам своё почтение.
— Княгиня Березина, — цесаревич слегка наклонил голову. — Я наслышан о ваших благотворительных проектах. Императрица говорит о вас с большой похвалой.
— Вы очень любезны, ваше высочество, — маменька выпрямилась и бросила быстрый взгляд на моё платье, потом на удаляющуюся фигуру Мишеля. — Простите мою бедную дочь за её скромный наряд. Она вернулась из Неаполя в том, в чём её оставил муж. Мы только что от мадам Сихлер, заказывали новые платья, но, увы...
— Что «увы», княгиня? — цесаревич нахмурился.
— Князь Барятинский вернул счета, отказавшись их оплатить, — вступила тётушка, и в её голосе зазвучал металл. — Моя племянница вынуждена просить подаяния у родственников, чтобы не ходить в лохмотьях. А её муж тем временем разъезжает по городу с дамами в драгоценностях.
Цесаревич перевёл взгляд на меня.
— Это правда, княгиня? Ваш муж делает подарки другим, когда вы нуждаетесь?
Я разве что руки не сложила в молитвенном жесте, изображая смиренную покорность.
— Мне неловко говорить о таких вещах, ваше высочество, но... да. Князь Барятинский счёл, что мои нужды не заслуживают его внимания.
Маменька подлила масла в огонь, театрально вздыхая:
— Бедное моё дитя! Князь нарушает все клятвы, данные перед алтарём... Вы сами это видите, ваше высочество! Мари даже не просит вернуть приданое — только несколько платьев, чтобы не срамить семью перед вами и вашим отцом. А он...