У меня перехватило дыхание. Я привстала, выглядывая из-за плеча официанта.
Мишель стоял в двадцати шагах от нас, в безупречном мундире, при шпаге. Рядом с ним — дама в бирюзовом платье, с высокой причёской, украшенной живыми цветами. Она смеялась, кокетливо обмахиваясь веером, и что-то говорила ему на ухо.
Я узнала её сразу.
Анна фон Рейтер. Близкая подруга Мари по пансиону. Та самая, с которой Мари делилась секретами, смеялась над шалостями, мечтала о будущем. Та, которая писала ей нежные письма и клялась в вечной дружбе.
Мишель привёз в Летний сад подругу своей жены.
Это было не просто унижение. Это был удар, рассчитанный точно в сердце. Он знал, кого взять с собой. Знал, что слухи дойдут до супруги и ей будет больно. Он сделал это осознанно.
Я опустилась на стул.
В душе столкнулись и забурлили два подпитывающих друг друга чувства: боль Мари и моя собственная злость. В тот момент мне хотелось разорвать Барятинского на части. Или хотя бы выцарапать ему глаза. Но я не позволила ни единой эмоции проявиться у меня на лице. Лишь сжала салфетку так, что ткань затрещала.
— Мари, ты знаешь эту даму? — тихо спросила маменька, проследив за моим взглядом.
— Анна фон Рейтер, — ответила я, следя, чтобы голос не дрогнул. — Моя подруга по пансиону. Теперь уже бывшая.
— Какая мерзость, — прошипела тётушка, сжимая веер.
Я не ответила. Я смотрела на Анну, на её довольную улыбку и платье, которое стоило больше, чем месячное содержание, которое выдавал Барятинский законной супруге. Она выглядела счастливой. Беззаботной. И, кажется, совершенно не помнила о том, что когда-то называла меня своей лучшей подругой.
А потом я увидела цесаревича Александра Николаевича. Будущего императора Александра Второго. И всё, мир на какое-то время перестал существовать.
Наследник Российского трона как раз вошёл в павильон в окружении свиты и остановился рядом с Мишелем.
Я жадно уставилась на него, не веря, что вижу воочию такую легендарную личность. Да, Мари с ним встречалась, когда служила фрейлиной. Но одно дело перебирать чужие воспоминания, а другое — увидеть своими глазами.
Он оказался копией своих портретов. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, одетый в строгий военный мундир без единого пятнышка, расшитый золотыми эполетами и аксельбантами. Его русые волосы, гладко зачёсанные, блестели на солнце. В осанке чувствовалась порода.
Цесаревич держался с достоинством, но без надменной напыщенности, свойственной придворным. Я так засмотрелась на него, что не заметила брата.
А вот брат, похоже, сразу увидел меня. Потому что когда наши взгляды встретились, я поняла, что он уже давно пытается привлечь моё внимание.
Я чуть улыбнулась ему, показывая, что всё хорошо. И постаралась больше не глазеть на наследника, как торговка с площади.
В ответ брат наклонился к уху цесаревича и что-то тихо сказал. Александр Николаевич поднял голову и посмотрел в мою сторону. На его лице ничего не отразилось — ни удивления, ни любопытства, ни гнева. Но я заметила лёгкое, едва уловимое движение бровей, которое не смогла истолковать.
Цесаревич перевёл взгляд на Мишеля. Что-то сказал — коротко, негромко, но Барятинский вздрогнул.
Я видела, как плечи муженька напряглись, как он бросил быстрый взгляд на нашу сторону, а потом снова повернулся к цесаревичу. Тот повторил — уже жёстче.
Мишель поклонился, что-то ответил и, оставив Анну одну, направился к нам.
Я скомкала в руках салфетку, чувствуя, как ногти проходят сквозь плотную ткань и впиваются в ладони.
— Мари, он идёт сюда, — прошептала маменька. — Держись.
— Вижу, — ответила я, глядя на приближающегося мужа.
Вуаль скрывала моё лицо, но сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь сад.
Мишель остановился в двух шагах от нашего столика, щёлкнул каблуками и поклонился — сначала маменьке, потом тётушке. Меня он проигнорировал.
— Княгиня Березина, княгиня Обрезкова, — произнёс светским тоном, в котором не было и следа тепла. — Какая приятная встреча.
— Князь, — сухо ответила маменька, даже не кивнув.