— Тем лучше. Пусть видят. Пусть все видят, во что превратил меня князь Барятинский. Пусть знают, как он обращается с женой. И пусть сами делают выводы.
Я повернулась к Дуняше:
— Скажи кучеру, чтобы готовил экипаж. Мы едем. Ты, разумеется, едешь с нами.
Девица кивнула, пряча глаза.
Тётушка и маменька переглянулись, но спорить не стали. Наверное, поняли, что меня не переубедить.
А я поднялась к себе в сопровождении Груни.
Мы с ней разложили на кровати все более или менее подходящие платья. На улице сегодня было тепло, так что шерстяное я сразу забраковала. Оставались бязь и гризет.
Нежно-голубую бязь с рюшечками я посчитала слишком легкомысленной для той роли, которую собиралась сыграть. А вот гризет...
Это была дешёвая шёлковая ткань серого цвета. Бедные французские белошвейки шили из неё для себя нарядные платья, за что их и прозвали гризетками.
— Это, — сказала я, выбирая серое платье.
Оно было простым, скромным, без кружев и вышивки. Но в нём я чувствовала себя собой — женщиной, которая отказывается играть по чужим правилам.
Груня оглянулась на дверь.
— Княгинюшка, — начала она робко, — может, всё же не стоит?..
— Стоит, — отрезала я. — Ещё как стоит. Подай вуаль. И шляпу. Ту, что попроще.
Одетая и причёсанная, я глянула на своё отражение.
Бледное лицо, тёмные круги под глазами, гладко зачёсанные волосы. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы привлечь внимание, кроме самой меня.
— Мишель хотел тебя унизить, — сказала я тихо, обращаясь к своему отражению.
— Но унижается тот, кому стыдно. А нам с тобой стыдиться нечего.
На душе сразу стало спокойно, будто мои слова и правда дошли до Мари.
Я надела шляпу, закрепила вуаль, взяла перчатки и сумочку.
— Едем.
46.
Итак, мы отправились в Летний сад.
Я смотрела вокруг, поражаясь незнакомому виду — деревья росли без решёток, по дорожкам гуляли дети с боннами и гувернёрами. Дамы под зонтами, кавалеры с тростями и шпагами. Удивительно!
Мы втроём дошли до здания, которое я знала под именем «Павильон Росси» — в моей жизни оно называлось иначе. Внутри стояли столики, изящные стулья, вокруг них порхали официанты в длинных белых передниках.
Мы заняли самый дальний стол и заказали чай, лимонад и пирожные. Пока ждали, коротали время непринуждённой беседой и... рассматриванием публики. Здесь практически все были дворянами, в крайнем случае — офицерами или чиновниками. Негромкая выверенная речь, прямая осанка, деликатная жестикуляция — всё было на высшем уровне приличий.
Украдкой разглядывая офицеров, я ждала, когда среди них появится знакомый силуэт. Внутри теплилась надежда: а вдруг Александр принесёт вести о Станиславе?
Я так засмотрелась на столичное общество, что не сразу обратила внимание на тишину за нашим столиком. Маменька и тётушка замолчали, а потом одновременно зашипели чуть слышно.
— Что такое? — спросила я, но официант перекрыл мне обзор, ставя на стол чашки, блюдца и бокалы.
— Князь Барятинский, — шепнула Елизавета Ивановна, — и не один!