От осознания этого мне стало тепло. Захотелось смеяться и плакать одновременно. Вскочить, закружиться по комнате, целуя шершавый лист.
Но я понимала — нельзя.
Вздохнув, изорвала записку в мелкие клочья и бросила в печь-голландку. Её ещё протапливали по вечерам, потому что майские ночи были прохладными.
Едва я успела закрыть чугунную дверцу, как вернулись Дуняша и Груня. Первая тут же обыскала взглядом комнату и даже к окну подошла, проверить, не пыталась ли я выбраться из него — другой причины я не придумала. А Груня, увидев меня на ногах, всплеснула руками:
— Княгинюшка! Зачем же вы встали, ложитесь немедля. Маменька ваша велела, чтобы вы спали, а то цвет лица испортится.
Я чуть не рассмеялась, но смиренно вернулась в постель, выпила принесённый Груней бульон и... действительно вскоре уснула.
Во сне мне привиделся Станислав. Мы кружились с ним в вальсе.
Бальный зал был огромным, с высокими зеркалами в золочёных рамах и хрустальными люстрами, которые бросали на паркет разноцветные блики. Я сразу его узнала: Георгиевский зал Зимнего дворца. Тот самый, где когда-то давно, в другой жизни, я проводила экскурсии. Только сейчас, в моём сне, там горели все люстры, и не было ограждений для туристов.
Я была в тёмно-синем бархатном платье. Волосы уложены в высокую причёску, на шее — нитка жемчуга. Станислав — в парадном мундире, при орденах. Он вёл меня уверенно, но мягко, без нарочитой выучки, свойственной офицерам.
Вокруг кружились другие пары. Шуршали юбки, щёлкали каблуки, сквозь музыку слышался говор.
Но я не видела никого, кроме него. А он смотрел так, будто я была единственной женщиной в этом зале.
Мы не могли оторвать взгляд друг от друга. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Моя рука лежала на его плече, его ладонь — на моей талии.
Он чуть подался ко мне, и я, теряя голову, подставила губы.
Мне до боли, до ломоты в сердце захотелось, чтобы он меня поцеловал.
Но в миг, когда наши губы соприкоснулись, музыка оборвалась. Так резко, будто лопнули струны.
nonce:b159777c-7a64-49e4-8fba-e6be2c7b2261
Я замерла, не понимая, что происходит. Станислав отстранился, его лицо поплыло, подёрнулось дымкой. И я вдруг с ужасом поняла, что это не Станислав.
Передо мной стоял Барятинский с перекошенным от злости лицом.
Охнув, я тут же проснулась.
В комнате царил полумрак из-за задёрнутых штор.
Сердце колотилось так сильно, что я испугалась, как бы оно не выскочило наружу. Вся рубашка была мокрой от пота.
Я села, прижимая руки к груди, и различила тихие голоса, поднимавшиеся по дымоходу из гостиной.
— ...спит ещё? — спрашивала маменька, наверное, Груню.
— Пусть спит, — вместо служанки ответила тётушка. — Ей нужно набраться сил.
— Думаешь, она справится?
— Должна. Другого выхода нет.
Я не вникала в смысл разговора. Подождала, пока дыхание чуть успокоится, и вновь легла на подушку.
Зажмурившись, надавила пальцами на веки до цветных кругов. Но так и не избавилась от гадкого чувства.
Мишель не простит мне пассаж в Летнем саду.
49.