— Препятствовать? Мари, ты всегда делала только то, что я от тебя хотела. Даже когда выходила за Барятинского — это был мой выбор, я решала твою судьбу, и вот к чему это все привело. А теперь… — она покачала головой и протянула мне руки. — Ты взрослая женщина, Мари. И сама решаешь, с кем прожить эту жизнь.
Поддаваясь порыву, я шагнула к ней, опустилась на колени и прижала ее ладони к своим щекам.
— Спасибо, — прошептала, боясь, что голос дрогнет и я расплачусь как девочка.
— Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, — она улыбнулась, на этот раз по-матерински тепло. Ее глаза стали подозрительно влажными. — Остальное не важно.
Нагнувшись, она быстро чмокнула меня в лоб и сразу же отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы.
Александр приехал следом за маменькой.
Он не стал говорить высоких слов. Не стал рассыпаться в комплиментах Станиславу или поздравлениях мне. Просто подошел, обнял меня — по-мужски крепко, так что хрустнули ребра — и сказал:
— Мещерский — человек чести. Ему я готов доверить свою сестру.
Я уткнулась в его плечо и вдруг поняла, что плачу. Не от горя — от облегчения. Оттого, что все эти долгие месяцы я боялась, что не впишусь в это общество, не приживусь, так и буду чувствовать себя чужой, лишней. Что семья отвернется от дочери, которая сбежала от мужа и посмела подать на развод. Что придется выбирать между личным счастьем и мнением света.
Но теперь мне было абсолютно все равно, “что станет говорить княгиня Марья Алексевна”. Достаточно того, что близкие и любимые люди со мной, а не против меня.
— Спасибо вам всем, — прошептала я, сглатывая слезы.
— За что? — брат отстранился, глядя на меня с недоумением.
— За то, что не отреклись. За то, что приняли такую, как есть.
Он лишь отмахнулся:
— Мари, какое ты еще дитя! Мы же Березины!
Поцеловав меня в макушку, Александр ушел пить чай с тетушкой и маменькой. Я же, в счастливых слезах, осталась на попечении Груни.
Наверняка это в юном девичьем теле бурлили гормоны. Они давно мне уже жить не давали, примерно с того момента, как пан Крушинский упал на меня и вдавил в пол, защищая от пуль.
Но я, признаться, была совершенно не против.
61.
Дата свадьбы была назначена без проволочек. Венчаться мы решили скромно, в ближайшей к дому тетушки приходской церкви, освященной в честь Симеона и Анны. Уже оттуда, получив документы, мы собирались уехать в небольшое имение Станислава, доставшееся ему по наследству.
Имение было в глубинке, где-то под Вологдой, но меня это совершенно не пугало. К тому же над моей головой дамокловым мечом висело пожелание Бенкендорфа. Да и сама хотела быть подальше от Петербурга, когда начнет сбываться предсказание Ленорман. А то, что оно сбудется, я даже не сомневалась.
Накануне свадьбы меня ждал сюрприз. В Петербург приехала Леонилла с мужем, князем Витгенштейном. Она остановилась у маменьки, и через три дня, не нарушая приличий, прислала записку с уведомлением о визите.
Я встречала их на крыльце. Холодный после ночного дождя ветер трепал полы моего платья, я куталась в шаль, но абсолютно не чувствовала холода. Только немного нервничала, глядя, как карета въезжает во двор.
Леонилла вышла первой. Высокая, прямая, в темно-синем визитном платье, с лицом, которое ничего не выражало... пока сестра не увидела меня.
— Ты, наверное, думала, что я не приеду? — усмехнулась она, останавливаясь в двух шагах. — Думала, что я слишком занята своей репутацией?
Я молчала, потому что именно это я и думала.
Леонилла вдруг шагнула вперед и обняла меня, а потом крепко прижала к себе.
— Ты моя сестра, Мари, — сказала она с некой горячностью, целуя меня в щеку. — Это главное.
Из-за ее плеча я увидела, как из кареты выбирается князь Витгенштейн. Высокий, сухой, с выражением вечной скуки на лице. Он кивнул мне, но подходить не стал. Сделал вид, что любуется лепниной, чтобы дать нам с сестрой посекретничать.
Но это были не все сюрпризы.