И те, кто не за меня — против меня. Среднего пути нет.
Те, кто со мной, будут благоденствовать, а враги будут повержены и уничтожены.
Подумай об этом на шахте Верна. Время у тебя будет.
Он махнул рукой ожидавшему капитану слитов.
— Возьмите его и остальной сброд, отведите их на шахту, и пусть там работают с остальными.
Человек-змея наклонил свою узкую голову.
— Хорошо, Ваше Величество, — он повернулся к Голту с обнаженным мечом. — Иди, человек, — прошипел он. — Ты слышишь приказ короля Барта. Иди живее, а то я проткну тебя. Путь на шахту долог и труден.
Голт, ветеран войны и походов, думал, что привык переносить трудности и испытания. Но он и понятия не имел, какие трудности ждут его впереди, на шахте.
Верна находилась в двух днях пути от Биркенхольма, среди каменистых холмов, мрачных и пустынных. Более жуткое место трудно было себе представить.
Голт и его отряд проделали весь путь пешком в сопровождении батальона слитов. Над головой кружил на своих огромных кожаных крыльях другой отряд охраны — виры. И находясь под такой охраной бежать было невозможно.
Покрытые шерстью крылатые чудовища, с обнаженными мечами, кружили совсем низко, и находили огромное удовольствие в том, чтобы мучить несчастных людей.
Слиты, люди-змеи, уже доказали свою ненависть к теплокровным, но они и сейчас доказывали ее, безжалостно убивая истощенных, уставших людей, которые падали от изнеможения.
К тому времени, когда отряд добрался до шахты, все уже представляли жалкую пародию на людей. Даже могучий Гомон, который мог выдержать любые лишения, теперь шел с опущенной головой и поникшими плечами.
Наконец, они подошли к комплексу деревянных зданий, окруженных стеной.
Это были бараки, плавильни, кладовые. И все было окружено стеной из огромных каменных глыб, по верху которой шли отравленные острия. На постах часовых находились виры и слиты. Новоприбывших привели в кузницу, где под угрозой мечей, на Голта, Гомона и всех остальных повесили тяжелые цепи. Цепи, сковывавшие кисти и колени, были такой длины, что не мешали работать.
Затем им вручили кирки и погнали прямо в шахту.
Слиты загоняли их по длинным туннелям, освещенным слабыми лампами, все глубже и глубже в мрачное, лишенное воздуха подземное царство.
Наконец, они добрались до огромной, освещенной дымными факелами штольни, где было много закованных в цепи людей. Голт даже споткнулся при входе.
Стены и потолок этой огромной пещеры были полностью из сверкающего металла — неполированного, но такого чистого, что блеск его ослеплял. Это было золото и серебро.
Изможденные бородатые люди непрерывно работали, подгоняемые мечами надсмотрщиков-слитов, как только ритм работы замедлялся.
В этих глубинах было на удивление жарко — тела рабочих выделяли тепло и влагу, и в таком непроветриваемом помещение тело Голта моментально покрылось потом, не успел он еще поднять кирку.
Но это тепло, казалось, на слитов действовало возбуждающе. Они были везде, кричали, подгоняли, угрожали, кололи мечами тех, кто, по их мнению, недостаточно энергично махал киркой.
Слита, которому поручили наблюдать за Голтом и Гомоном, звали Рисс.
— Берите инструменты, — шипел он, с трудом произнося непривычные слова, которым он, по всей вероятности, совсем недавно научился. — И работайте, пока я не скажу “хватит”. Если вы попытаетесь отлынивать, то меч заставит вас работать. Никто не выйдет из шахты, кроме тех, кому здесь нечего делать, кто умер. Ну, приступайте!
Делать было нечего, надо было работать. Голт и Гомон подняли кирки, от всей души желая, чтобы их удары обрушились на слитов. То же
самое чувствовали и те, кто еще остался от его отряда, и те, кто работал здесь до них.
Их было более трехсот человек, верно, не человек, а жалких теней, истощенных непосильной работой и плохим питанием скелетов.
Голт и Гомон начали со всеми силами, несмотря на жару и усталость, обрушились на серебряную стену.
Голт не знал, что оживило Гомона — разговаривать на шахте было запрещено, а тех, кто нарушал запрет, ждало наказание.
Его самого подбадривали воспоминания о Тайне. Он вспомнил нежность ее губ, ласку ее прикосновения, эти мысли сделали его сумасшедшим, и все свое безумие он обрушивал на серебряную стену. Он отбивал от стены огромные куски, но сам не сознавал, что делает.