Своеобразным методологическим да и научным стартом исследований отдела стала разработка комплексного метода изучения мозга, позволившая далее использовать наиболее адекватные приемы и их комплексы для решения различных конкретных задач.
Суть этого комплексного метода, многократно описанного нами в статьях и монографиях, состояла в следующем.
С учетом того, что нашей задачей было изучение организации живого, функционирующего мозга, научные данные получались при регистрации в целях диагностики всех возможных показателей жизнедеятельности мозга (ЭЭГ, ВП, импульсная активность нейронов, различные сверхмедленные процессы) в условиях покоя и по ходу реализации больным или испытуемым различных физиологических проб, вызывающих активацию мозговой организации соответствующей деятельности. Следующим были результаты точечной электрической стимуляции доступных для этого зон мозга, где ЭС также являлась диагностическим приемом. Такая стимуляция проводилась в условиях покоя, и таким образом регистрировалась вызванная ЭС активность (не путать с вызванными потенциалами!) или дезактивация текущей активности и в условиях реализации задаваемой деятельности для обнаружения ее возможной активации и подавления.
Регистрация физиологических показателей, развертывающихся во времени с различной скоростью, позволила максимально полноценно исследовать механизмы мозговой организации мыслительных процессов, а также эмоциональных реакций и состояний. Комплементарным к комплексному методу стала разработка аппаратурного решения поставленных задач в форме полиэлектронейрографа (С. Г. Данько, Ю. Л. Каминский, 1982).[73] Следует отметить, что решение оказалось настолько удачным, что с небольшими доработками полиэлектронейрография с помощью данного аппаратурного комплекса проводится и сегодня.
Точечная регистрация физиологических процессов мозга требовала прежде всего максимальной точности попадания в заданные по клиническим предпосылкам структуры мозга. Точечное попадание в заданные структуры определялось совершенствованием аппаратуры стереотаксиса, контроль этого попадания достигался дополнительно возможностями комплексного метода. Таким образом, при одномоментных стереотаксических операциях и применении для диагностики и лечения вживленных электродов сами клинические задачи решались все более удовлетворительно. Вполне понятно, что и для лечебно-диагностических целей, и для получения надежных материалов о функциональной организации мозга совершенствование стереотаксиса было одной из проблем первой необходимости. Кроме того, при введении множественных электродов в отсутствие априорной убежденности в одной «зоне-мишени», подлежащей активации или разрушению, особенно остро встал вопрос о необходимости совершенствования самой операционной процедуры. Проделанная в этом направлении работа сотрудников нашего отдела, впоследствии продолжающих работать с нами в Институте мозга человека РАН, привела к созданию одной из самых совершенных стереотаксических методик (Усов, 1966;[74] Аничков, 1977),[75] которая с успехом используется в ряде мест, где проводятся стереотаксические операции (Санкт-Петербург, Омск, Челябинск, Мурманск, Ярославль, Владимир, Минск, Казахстан). Здесь оказались решенными расчетные задачи, что существенно упростило процедуру самой операции и открыло новые лечебные возможности (Аничков, Низковолос, 1998,[76] 1999).[77] Разработки нашего Отдела нейрофизиологии человека, а затем и в ИМЧ РАН в области стереотаксиса оказались так значительны, что имеют теперь уже самостоятельное значение.
По ходу работы и, в частности, в связи с приоритетными научно-практическими задачами накапливались материалы о структурно-функциональной организации мозга и о принципах мозговой организации и механизмах обеспечения разных высших функций. Первое легло в основу создания двух новых направлений в неврологии — стереотаксической неврологии (В. М. Смирнов, 1976)[78] и микрокартирования как существенного дополнения картирования мозга (макрокартирования). Именно микрокартирование открывало перспективы к раскрытию компонентов полифункциональности нейронных популяций и описанию протекающих в них физиологических процессов. Второе позволило раскрыть базисные механизмы особенностей мозговой организации различных функций здорового и больного мозга, показать принципы и механизмы собственной мозговой защиты и многое другое.
Эксперимент на животных привел к хорошо известным представлениям об организации мозгового контроля функций по принципу «меченых линий», то есть достаточно жесткой «анатомии» этого контроля (Е. Н. Соколов, 1979, и др.).[79] Изучение мозговой организации высших функций мозга, начатое нами в 1960-х годах как самостоятельная задача и как контрольная, оберегающая от повреждения высших функций мозга, при операциях по поводу двигательных и некоторых других нарушений, привело нас к представлениям, которые легли в основу оригинальной гипотезы, а затем и теории.
Мы предположили, а затем многократно подтвердили, что сложная деятельность, в первую очередь мыслительная, обеспечивается корково-подкорковой структурно-функциональной системой со звеньями различной степени жесткости: жесткими, определяющими как бы скелет данной системы, ее conditio sine qua non, и гибкими, обеспечивающими возможность функционирования системы в различных условиях. Путь к пониманию этого механизма в условиях доминирования представлений о меченых линиях был нелегким не только в социальном плане (имеется в виду общественное признание), но и для нас самих. В лекции на 33-м Международном конгрессе физиологических наук я отметила, что в первом методическом прорыве XX века (возможности прямого, инвазивного, точечного контакта с мозгом) понимание принципа мозговой организации мыслительных функций явилось своего рода идейным прорывом, практическое значение которого определило новые возможности направленной коррекции дефектов высших и других функций. Теоретические «субгипотезы», развивающие приведенную выше теорию и дополняющие ее, представлены в моих работах и работах моих сотрудников. Их формулированию способствовали и новизна «поля действий», и широкий охват изучаемых вопросов в проблеме. В качестве примера можно, в частности, привести представления о распределенности памяти, использованные в работе Е. М. Кроль (1988).[80]
Приведенные работы условно можно отнести к достижениям базисного направления (изучения мозговой организации высших функций), хотя они, естественно, были полезны и для оптимизации путей решения клинико-физиологических задач. Параллельное изучение явлений, связанных с жизнедеятельностью сохранных функций и функционированием больного мозга, позволило раскрыть и сформулировать важнейшие представления о сущности адаптационных механизмов больного мозга. Была предложена гипотеза, которая в дальнейшем была подтверждена фактами и сейчас прочно занимает положение теории об устойчивом патологическом состоянии (УПС), приспособительном механизме больного мозга. УПС приходит на смену устойчивого состояния здоровья, гомеостаза здорового человека в том случае, если в связи с особенностями болезни не происходит выздоровления, возвращения к состоянию здоровья, если происходит переход в так называемое хроническое состояние. УПС поддерживается, так же как и устойчивое состояние здоровья, матрицей памяти, причем на сохранение УПС «работают» принципиально те же механизмы, которые в норме оцениваются как компенсаторные. УПС, сменившее неустойчивое и часто несовместимое с жизнью острое состояние болезни (хотя именно эта фаза может быть смазанной, нечеткой), способствует выживанию организма в новых условиях. Развитие патологического процесса может приводить к углублению УПС. Однако это, казалось бы, почти спасение организма нередко само осложняет лечение, становится компонентом болезни. Практическая медицина хорошо знает ситуации, когда хроническая болезнь как бы «борется за свои права» против лечебных мероприятий, заставляя варьировать их и увеличивать дозировки лекарств.
Лечебные мероприятия, как известно, при длительно текущих заболеваниях могут быть различными и, прежде всего, направленными на причину болезни. Но это не всегда реально, и сейчас разработаны приемы, способствующие выходу из устойчивого патологического состояния. Теория и практика устойчивого патологического состояния показали, что эффективный выход из УПС нередко происходит вновь через фазы дестабилизации. Отсюда, как мы показали, в некоторых случаях стратегия лечения, как обычно, должна быть направлена на выздоровление пациента, а тактика — на дестабилизацию УПС. Этим задачам отвечает предложенный нами метод лечения в виде точечной лечебной электрической стимуляции мозга (ЛЭС) как альтернативный или дополняющий лечебную методику точечного разрушения мозга и, естественно, все необходимые консервативные мероприятия.
Из важнейших теоретико-практических решений, осуществленных в рамках работы Отдела нейрофизиологии человека ИЭМ АМН СССР, нужно, по-видимому, еще упомянуть создание представления о множестве собственных защитных механизмов мозга. Изучение защитных механизмов мозга складывалось из исследования анализа соотношения исходно защитного и собственно патологического в его функционировании. Основные защитные механизмы представляют собой комплекс факторов.
Первый фактор — механизм длительного сохранения работоспособности мозга; им оказался так называемый ориентировочный рефлекс (рефлекс «что такое» по И. П. Павлову), определяющий, как показали нейрофизиологические работы, срочное проигрывание всех возможностей мозга и выражающийся в практически моментальной его активации при малейших изменениях внешней среды, с последующей минимизацией работающих территорий мозга, своего рода «гимнастика» мозга.
Второй фактор — это высоковольтная пароксизмальная активность в ритме α-, θ-, Δ-волн, особенно заметная в больном мозгу, но полноценно играющая свою роль защиты именно здорового мозга от дневной «перегрузки», так хорошо балансирующая нервные процессы нашего мозга во сне, по-видимому, ранжируя память.
Третий фактор — возможная разнонаправленность сверхмедленных процессов, способствующая ограничению распространения патологического возбуждения в мозгу.
Это основные, сформулированные нами, представления о важнейших механизмах собственной мозговой защиты от внешних и внутренних событий.
Концепции, как вполне понятно, формулировались на основе накопленных фактов. В свою очередь атмосфера осмысливания фактов, обработка концепций стимулировали практику и методологию. Совершенствовалась методика анализа импульсных процессов нервных клеток (Ю. Л. Гоголицын, Ю. Д. Кропотов, 1983;[81] Ю. Л. Гоголицын, С. В. Медведев, С. В. Пахомов, 1987).[82] Сведения о соотношении структуры и функции в мозгу получали новое, более надежное звучание. Работа Отдела нейрофизиологии человека 60–70–80-х годов была исключительно плодотворной.
Именно в эти годы лечебной электрической стимуляцией гибких структур в мозговой системе обеспечения речи была восстановлена речь у больного с полным разрушением классических речевых зон. Структуры были «найдены» при регистрации импульсной активности при речевых пробах, их функция была активирована ЛЭС (С. В. Медведев и др., 1990).[83][84] У больного с полным перерывом спинного мозга лечебная электростимуляция дистального отдела позволила увидеть восстановление движений (С. В. Медведев и др., 1990).[85] Была предложена ЛЭС зрительного нерва у больных с диагнозом атрофии зрительного нерва, что позволило развить новое направление — ЛЭС нервов (А. Н. Шандурина, 1985).[86] Диплом на открытие был получен за исследования, показавшие наличие речевых зон в подкорковых структурах. Все эти и другие наши результаты и высказанные на их основе гипотезы поначалу встречались в штыки; они обладали той степенью новизны, что оценивались первоначально как «этого не может быть», а далее неизменно приводили к позиции «ну кто же этого не знает».
Следует отметить, что иногда и мы сами, получающие, анализирующие и обдумывающие свои наблюдения, сомневались: не слишком ли хороши факты? не слишком ли красива гипотеза/теория? Так, например, когда я мысленно «увидела» (буквально так!) устойчивое патологическое состояние, я написала об этом и машинописный вариант текста статьи (без указания авторства) раздала читающей тогда очень много профессуре со словами: «Я это списала, посмотрите — откуда?» В 60-е годы знать литературу вопроса было престижно и возможно, сейчас — обязательно, но почти невозможно из-за ее слишком большого потока. И только когда несколько весьма уважаемых ученых не нашли первоисточника, я рискнула послать текст в журнал для публикации, все-таки беспокоясь о возможном предшественнике. Однако покой душе по данному поводу (и, кстати, не только по данному!) пришел лишь тогда, когда обнаружилось заимствование именно наших идей (а попросту — воровство идеи). Так, много лет назад мне предложили выступить с докладом на сессии АМН СССР. Тезисы были написаны и посланы. Я готовлю слайды, но, приехав на сессию, обнаруживаю, что в программе меня нет, а мои тезисы не напечатаны. Однако в тезисах одного из докладчиков наряду со «своими» (его) дополнениями взят мой текст слово в слово. К счастью, я не стала «выяснять отношения», и плагиат этот не нанес нам существенного ущерба. Время расставило все по своим местам. Практически то же, но, к сожалению, с более печальным концом (надеюсь, все-таки не концом) произошло и с детектором ошибок.
В 1968 году в Annual Revue была опубликована моя с В. Б. Гречиным (ныне, к сожалению, покойным) статья об обнаруженном нами явлении — детекторе ошибок. При регистрации медленных физиологических процессов мозга, а потом и при регистрации импульсной активности нейронов мозга человека нами впервые была обнаружена в мозгу превалирующая, или изолированная, реакция именно на «ошибку». Эта реакция была зарегистрирована вначале в подкорковых структурах, а затем и в отведениях от коры больших полушарий. При накоплении материалов сформировалось представление о распределенной корково-подкорковой системе детекции ошибок. Статьи и другие материалы, полученные на основе изучения детекции ошибок, публиковались нами в отечественной и зарубежной периодике, в том числе и в таких престижных журналах, как «EEG and Clinical Neurophysiology», в энциклопедии «Neurophysiology», в книгах, в том числе и переведенных на иностранные языки.
Я пишу об этом не для поддержания «престижа» наших работ, а потому, что и широта публикаций не спасает от плагиата, и какого! В журнале «Psychological Science» за 1993 год (vol. 4, № 6) появляется статья Gehring W J. et al. «A neural system for error detection and compensation», название которой не оставляет места сомнениям. Статья практически называется «детектор ошибок». Я писала авторам, писала в редакцию. Кстати, один из авторов запрашивал у нас ранее оттиски наших работ по детекции ошибок, и мы их посылали. Плагиат в чистом виде, еще раз убедивший нас, что мы нашли действительно «жемчужину». За авторством этих ученых детектор ошибок цитируется уже в руководстве Brain mapping «Cognitive Neuroscience: The Biology of the Mind / M. S. Gazzaniga, R. B. Ivry, G. R. Mangun. Norton and C°, N.Y. — London, 1998. 550 p.». Я писала издателям — всем трем, от двух получила ответы, один из них вполне доброжелательный. И все.
А сам феномен оказался удивительно значимым механизмом, не только здорового, но и больного мозга человека. Мы полагаем, что именно патологическая активация детектора ошибок превращает его в их детерминатора, в один из важнейших механизмов поддержания устойчивого патологического состояния. В настоящее время мы вернулись к интенсивному изучению этого вопроса на новом уровне базисных исследований мозговых механизмов. Перечень наиболее интересных и научно значимых находок и обобщений на пути развития Отдела нейрофизиологии человека далеко не исчерпывается всем вышеперечисленным.
В конце 80-х годов уже проявились удивительные преимущества новой техники изучения мозговой организации различных функций, что привело к созданию целого направления в изучении мозга, известного сейчас под названием «Brain mapping» (картирование мозга). Если в первые годы и, пожалуй, десятилетия с момента технологической революции это направление представляло действительно, прежде всего, картирование, то в последние годы на основе его возможностей идет и дальнейшее развитие картирования, и изучение самых различных мозговых механизмов. Проходят международные конференции, публикуются руководства, а о количестве статей и говорить нечего! В эпоху первого прорыва (инвазивные исследования) такого рода бум нам и не снился!
Как в нескольких словах можно представить определяющие возможности первого и второго прорывов?
Первый прорыв в изучении мозговой организации функций, прежде всего высших функций мозга, был основан на клинически целесообразном инвазивном исследовании при прямом точечном контакте с мозгом, его подкорковыми и корковыми структурами. Его важнейшей методологической составляющей был стереотаксис. Возможности в изучении физиологических (и других процессов) мозга в области контакта (точечного!) способами регистрации и электростимуляции поистине очень велики, а в случае долгосрочного контакта (вживленные электроды) данные уточняются в повторных исследованиях. Таким образом, о точке мозга в этом случае физиолог может узнать все или почти все. Построение концепций в этом случае, понимание механизмов мозга оказывается возможным за счет кропотливейшего труда, анализа и обобщения результатов, полученных последовательно в сотнях и даже в тысячах контактов с мозгом. И все же — даже тысячи точечных инвазивных контактов несоизмеримы с объемом, пространством целого мозга! И в этом основная и очень значительная ущербность первого прорыва.
Второй прорыв. В отличие от инвазивной техники на ПЭТ-томограммах и в данных ФМРТ видна одновременно вся или почти вся функциональная перестройка во всем объеме мозга, в частности как отражение изменений, связанных с деятельностью или состоянием. Но здесь гораздо труднее ответить на вопрос, что именно происходит в каждой точке. Были разработаны разные подходы, и все же наилучшим в исследованиях мозга на сегодняшний день является использование полиметодических возможностей, обновленных новыми приемами анализа «старой» ЭЭГ, другими нейрофизиологическими методиками и указанными выше новыми технологическими решениями.
Но в конце 80-х годов до всего этого нам было еще очень и очень далеко. События, связанные с тем, что мы успели-таки вскочить в уходящий поезд развития науки о мозге, описаны и рассказаны мной неоднократно. Смысл происходящего заключается в том, что, сохранив все возможности нейрофизиологической методологии, мы уже в 1990 году с личной помощью Р. М. и М. С. Горбачевых получили первый в нашей стране позитронно-эмиссионный томограф (ПЭТ) и начали с ним работать. (Страница с резолюцией М. С. Горбачева на нашем письме: «Надо уважить просьбу академика Бехтеревой» всегда со мной, она греет мне душу, особенно когда возникают очень сложные ситуации.) Одновременно с этим событием в АН СССР (позже РАН) для развития исследований физиологии мозга человека, то есть нашего научного направления, практически — для развития наших работ, был создан Институт мозга человека, который возглавил мой лучший ученик С. В. Медведев, а я стала научным руководителем. В состав Института мозга человека РАН вошли практически полностью Отдел нейрофизиологии человека ИЭМ АМН СССР и отдел позитронно-эмиссионной томографии Института эволюционной физиологии (руководитель — С. В. Медведев).
То, что методологически и, естественно, идейно мы были готовы к этому событию (а получение такого устройства, как ПЭТ, потребовало и строительства нового здания, и создания ряда дополнительных служб), определило работоспособность Института мозга человека (ИМЧ) РАН практически с первых дней. Естественно, этому способствовало и то, что все сотрудники, перешедшие формально из ИЭМ и ИЭФ, реально остались на своих местах, в клинике, перешедшей в новый Институт по тому же Постановлению, что и создание нового Института. К сожалению, большие планы в отношении ИМЧ, зафиксированные в Постановлении Совета Министров СССР от 12 марта 1990 года, рассыпались в прах, как и еще очень многое в других ведомствах и учреждениях в этот наиболее нестабильный период перестройки начала 90-х годов. Нередко, особенно у научных работников, далеких от политической жизни и коммерческих схваток, возникало ощущение, что рушится буквально все. И то, что в тот удивительный период мы все-таки выжили, связано, по-моему, с тремя факторами. Это:
1) важность самой задачи познания живого мозга человека;
2) профессионализм преданных своему делу сотрудников, их неисчерпаемая энергия;
3) научный и научно-организационный профессионализм руководства Института.
[73] Данько С. Г., Каминский Ю. Л. Система технических средств нейрофизиологических исследований мозга человека. Л.: Наука, 1982. 133 с.
[74] Усов В. В. О процедуре стереотаксических расчетов с помощью ЭВМ. В кн.: Глубокие структуры головного мозга человека в норме и патологии. М.—Л., 1966. С. 176.
[75] Аничков А. Д. Стереотаксический аппарат для введения долгосрочных множественных внутримозговых электродов // Физиология человека. 1977. Т. 3. № 2. С. 372.
[76] Аничков А. Д., Низковолос В. Б. Устройство криохирургического воздействия. Патент РФ № 2115377, 20 июля 1998. Бюл. № 20.
[77] Аничков А. Д., Низковолос В. Б. Параметры стереотаксических криовоздействий // Повреждения мозга. СПб. 1999.
[78] Смирнов В. М. Стереотаксическая неврология. Л.: Медицина, 1976. 264 с.
[79] Соколов Е. Н. Концептуальная рефлекторная дуга // Гагрские беседы. Том VII. Нейрофизиологические основы памяти / Под ред. Т. Ониани. Тбилиси: Мецниереба, 1979. С. 104.
[80] Кроль Е. М. Некоторые аспекты взаимодействия дистантно расположенных нейронных популяций различных структур головного мозга человека: Автореф. дис… канд. биол. наук. Л., 1988. 31 с.
[81] Гоголицын Ю. Л., Кропотов Ю. Д. Исследование частоты разрядов нейронов мозга человека. Л.: Наука, 1983. 120 с.
[82] Гоголицын Ю. Л., Медведев С. В., Пахомов С. В. Компонентный анализ импульсной активности нейронов. Л.: Наука, 1987. 144 с.
[83] Медведев С. В., Пузенко В. Ю., Лысков Е. Б. Точечные лечебные электрические стимуляции при лечении афазии // Труды 5-го Выездного заседания Экспертного Совета по молекулярной биологии и мед. технологии и АМН СССР. Иркутск, 1990.
[84] Медведев С. В., Лысков Е. Б., Пузенков В. Ю. Лечебные электростимуляции при черепно-мозговой травме // Электрическая стимуляция мозга и нервов у человека / Под ред. Н. П. Бехтеревой. Л.: Наука, 1990. С. 123.
[85] Медведев С. В., Пузенко В. Ю., Гурчин Ф. А. Электростимуляции спинного мозга. В кн.: Электрическая стимуляция мозга и нервов у человека / Под ред. Н. П. Бехтеревой. Л.: Наука, 1990. С. 156.
[86] Шандурина А. Н. Клинико-физиологическое обоснование нового способа восстановления функций пораженных зрительных нервов путем их прямой электростимуляции: Дис… д-ра мед. наук. Л., 1985.