Магия мозга и лабиринты жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сцена из оперы «Садко». Театр оперы и балета им. С. М. Кирова (Ленинград)

В каждой поездке я узнавала что-то, чего не прочтешь ни в каких научных журналах. Приезжая дважды, трижды в страну, я видела темпы прогресса. Много читала лекций и всегда старалась рассказывать о том, что и как делаем мы. Как и чем живем. В задачу этой книги совсем не входит перечисление всех поездок и описание красот Рима, Парижа, Лондона, Эдинбурга, Праги. Хотя эти и многие другие города красивы. Красива береговая часть Сан-Франциско. Красив сейчас, хотя и очень своеобразен, Нью-Йорк, в 1968 году просто испугавший меня какой-то нарочитой архитектурной диспропорцией (или диспропорциональностью?). Душу городов я чувствую лучше, чем душу природы, а вот писать об этом не умею.

Не мое это. Так же, как когда-то не моим было пение, хотя удивительное было счастье — слушать других, петь самой, опять слушать других, учиться понимать музыку (а ее действительно можно не только любить, но и понимать). И общаться с удивительно чистыми, какими-то духовно очень красивыми людьми. На эти роли — преподавателей музыки, аккомпаниаторов, — наверное, идут те, кто, обладая всеми необходимыми данными для пения и игры на рояле, лишены одного необходимого качества для сцены — честолюбия, в той мере, которое, при всех прочих данных…

Дружба моя с аккомпаниатором Екатериной Петровной Товиевой (для меня — Катюшей, так же как и для нее я — Наташа) дожила до этих дней. Это не частые встречи, но всегда — чувство особой близости и радости от общения. Совсем недавно я как-то спросила ее: «Катюша, а какой у меня был голос?» — «Большой, настоящий», — ответила добрая моя Катюша. Наверное, она хотела меня порадовать — сейчас это уже не проверить, — но «Письмо Татьяны» я в школе действительно пела… Да и Баттерфляй, и Любаву, и прекрасные романсы, и немножко разных народных песен. Мне всегда в классе казалось, что почти все девочки поют лучше меня, наверное, даже все. Сейчас я думаю: может быть, и не все. Хотя не было инструмента дома, негде было что-то учить — так, хватала на уроках. А поступила я в школу так: шла по улице Некрасова, вижу — очередь девушек с нотами, встала в очередь… Несложный просмотр прошла, взяли — и подарили годы праздников. Те, кто учился музыке, пению, особенно пению, хорошо меня поймут. Спасибо, Клавдия Васильевна, спасибо, Катюша!

Были в моей жизни чужие лаборатории, институты, конгрессы, конференции, симпозиумы. Все это вместе интегрировалось в огромное богатство знания научной атмосферы, сегодняшнего и завтрашнего «дыхания» ученых.

Все лучшее чужое в знаниях привозила своим, но не отрывая ярлыки — принадлежность чужой техники и чужой мысли (подражания не люблю).

После того научного праздника, которым были встречи с Греем Уолтером до его болезни, по-настоящему обогатилась я в ходе не всегда легких полемик уже с нашим ученым, Петром Кузьмичом Анохиным. Никогда (только в последние годы это как-то сгладилось) не были мы с ним друзьями. Скорее, наоборот. Он просто мысли не допускал, что где-то кто-то (и не дай Бог — женщина!) будет создавать свой, отличный от его, научный город. Ну разве что хуторок, деревушку, как теперь говорят, неперспективную. И был он, царство ему небесное, нередко поначалу просто коварен и даже жесток со мной. О мертвых или ничего, или хорошо? Но, во-первых, он был слишком крупным ученым, чтобы его имя могла омрачить посмертная хула. А во-вторых, это не хула. Не понял вначале, абсолютно не поверил и в дело наше, и прежде всего в меня. И выполнял, как ему казалось, почти святую миссию во имя науки. В последние его годы часто приглашал к себе в лабораторию: «Объединимся?» Но научные линии наши были не очень-то близки друг другу, расстояние между лабораториями (Москва — Ленинград) около 700 километров, да и польза от общения с этим несомненно крупным ученым для меня была прежде всего в полемике с ним. Он как никто умел высветить еще сырые места в гипотезе. Возражая против всего, что не им создано, волей-неволей заставлял оттачивать позиции. А как это важно, знает лишь тот, кому довелось иметь счастье дискуссий, полемики с сильным. Я очень глубоко переживала его смерть, и мне долго-долго его не хватало. Пожалуй, до того времени, когда деловая, плодотворная полемика не стала возможной с моими сотрудниками-учениками.

Академик Петр Кузьмич Анохин

В 1970–1972 годах мне удалось близко познакомиться с ярким и далеко не стандартным, хотя и не всегда и не всеми однозначно оцениваемым, испанским ученым Хосе Дельгадо. В эти годы мне очень импонировало не просто его знание мозга человека — мозг человека еще долго будет познаваться, — а «чувство» мозга. Очень трудно поддается формализации этот вид знания. Он ближе всего к интуиции, но ею не исчерпывается. Чтобы иметь это «чувство», должен быть и большой базис формальных знаний. Впрочем, базис знаний тем, кто обладает интуицией, тоже не мешает, хотя хорошо известно, как тяжесть чужих мнений перекрывает дорогу очень многим, и ученый начинает идти не вперед, а по почти параллельному пути, что, кстати, очень выгодно в плане «индекса цитирования». Ну например, до самого последнего времени было абсолютно точно известно, что время идет только вперед. Так как же, одновременно со своими зарубежными коллегами, не пожалел своего времени в этой «дороге в никуда» Андрей Анатольевич Гриб? Интуиция? Чувство времени? По Хокингу, с обратимостью можно встретиться вблизи черных дыр, но возврата оттуда нет. А как на самом деле?

Но все же — о встречах.

В 1972 году, тогда же, когда я познакомилась с Дельгадо, известный американский биохимик Богош, бывший в составе нашей группы ученых, предложил мне встретиться с одним, как он сказал, интересным человеком. «Всего на 15 минут, — уточнил он. — Человек, с которым я вас познакомлю, бизнесмен, увлекшийся в связи с рядом личных причин одной медицинской проблемой».

Мы проговорили с господином Джеком Дрейфусом пару часов, затем встретились вечером у него в доме, затем он приехал к нам. Затем… Мы виделись то чаще, то реже, но отношения шли не по затухающей. В последнее время мы виделись сравнительно часто, и нередко вечерами раздавался звонок из Нью-Йорка: это был Джек или тогда его главный медицинский помощник, а затем глава самостоятельной «Организации здоровья» Барри Смит.

Что же определило для меня значимость встречи и последующей дружбы с господином Джеком Дрейфусом, мультимиллионером, бизнесменом? Уж конечно, не его миллионы. Просто миллионер, и даже наживший состояние с помощью экстраординарного предвидения событий на бирже, конечно, для всех — и для нас — занятен, хотя теперь у нас и есть свои миллионеры. Но Джек Дрейфус — личность: «Бог дал мне состояние, с тем чтобы я мог помогать людям».

Международный симпозиум «Нейрофизиологические механизмы психической деятельности». Визит зарубежных ученых в Отдел нейрофизиологии человека. 1972 год. Х. Дельгадо уточняет методики

Дело в том, что вчерашний молодой повеса, нашедший свое деловое призвание и признание в мире биржи, лет двадцать прожив прекрасной спортивной жизнью, заболевает внезапно тем, что я бы назвала тяжелым неврозом. О перипетиях событий пишет он сам в книге «Замечательное лекарство просмотрено», писала и я в «Науке и жизни» о «новой жизни старого лекарства».

Дрейфус излечил себя сам с помощью дифенилгидантоина — дилантина (у нас известного под названием дифенин) и врача, прописавшего ему по его просьбе этот препарат. С помощью врачебных назначений Дрейфус помогает дилантином еще нескольким своим друзьям, и начинает свою работу новая медицинская организация «Дрейфус медикэл фаундейшн». Президент ее, Джек Дрейфус, субсидирует работы по изучению действия и применения дилантина, собирает литературу. Он кажется поначалу «зацикленным» на дилантине, и далеко не все и не сразу принимают его всерьез. Но вот закончен объемистый труд (он вышел и на русском языке), там все расставлено по местам: дилантин сохранит свои позиции в лечении эпилепсии и займет свое место в качестве основного или дополнительного лекарства при целом ряде других заболеваний.

Почему же все-таки я выделяю эту встречу из ряда других? Я встретилась с человеком, который не просто помог себе, но, оценив возможные масштабы помощи другим, разным больным и заключенным в тюрьмах, посвятил свою жизнь этому вопросу. Выстоял период неверия, пожалуй — иронии и, не задумываясь, тратил свои деньги (не деньги отцов и дедов), свои десятки и сотни миллионов (!) для того, чтобы облегчить страдания тех, кого он, скорее всего, в глаза-то никогда не увидит, тех, кто живет в США, в других странах и на других континентах. Джек снова и снова зарабатывает истраченные для такой помощи деньги — но не на этой помощи. Все, что делает «Дрейфус медикэл фаундейшн», бесприбыльно. Так же работает созданная на ее базе уже под руководством Барри Смита «Хелс фаундейшн» («Организация здоровья»). С 1972 года, с первоначальным недоверием, с постепенным узнаванием, применяем мы дилантин в лечении неврологических и других больных. Рассказываем Джеку о новых эффектах дилантина, узнаем о его (собственных и литературных) находках.

Д-р Барри Смит, директор Центра здоровья (Нью-Йорк, США) со своей дочерью Сэрой и моей внучкой Наташей

К сожалению, мне в жизни пришлось и до этой встречи выстаивать сложности. Не Джек научил меня этому нужному качеству. Оно пришло раньше, хотя и досталось очень дорогой ценой. Но Джек Дрейфус показал миру и нам, в том числе моим сотрудникам, как весело, без тени сожаления, при убежденности в своей правоте и наперекор сопротивлению и чьей-то иронии, можно дарить людям радость жизни, тратя на это огромные деньги, не ожидая ни прибыли, ни памятника. К чести делового таланта Дрейфуса (в Америке о его таланте говорят как о гениальности — в плане предсказания вероятности событий в деловой сфере), он вновь и вновь пополнял свой капитал. И вновь тратил его на развитие своей организации, созданной для помощи людям. Мне меньше всего хотелось бы, чтобы то, что я рассказала о Дрейфусе, выглядело как сказка о добром миллионере, хотя он действительно и миллионер, и добр. У него огромное чувство юмора, очень, к счастью, мешающее традиционному сказочному образу. Это человек, который понял, как можно помогать людям, безраздельно отдался этой идее, сделал возможное и невозможное для ее осуществления и выстоял. Иногда даже бороться легче, чем выстоять. Те, кому приходилось и бороться, и «выстаивать», подтвердят, надеюсь, то, что я пишу. Вот и все пока о нем, о Джеке Дрейфусе.

Господин Джек Дрейфус (Нью-Йорк, США) со своей лошадью-победительницей («Золотой кубок») и жокеем. Октябрь 1962 года

Но этот раздел был бы неполон, если бы я не сказала еще несколько слов о Барри Смите. Я уже писала, что моей большой удачей в жизни явилась возможность «передать эстафету» человеку, который вносит свою лепту в мою любимую область науки. А Барри Смит не только «принял эстафету» в научном и клиническом обосновании широкого применения дилантина, но и оказался также великолепным организатором. Чего? Всего, к чему бы он ни прикоснулся, что имеет значение для улучшения человеческой жизни, для лечения в далекой Африке, не менее далекой Индии и т. д. и т. п. — для решения более или менее сложных проблем.

Без чего нельзя понять двух этих удивительных людей — Джека Дрейфуса и Барри Смита? Без того, чтобы не оценить редкостное богатство их духовного мира, их поражающую душевную щедрость и открытость добру. Благородная идея в благородных душах людей — не такое уж, к сожалению, частое сочетание. Но, как говорится, тем более!

Поездки на конгрессы, которые очень, очень утомительны, я считала скорее своим научным долгом, чем научной необходимостью. Дело в том, что, хотя на каждом конгрессе некоторые лекции или симпозиальные доклады по-настоящему новы и интересны, нередко интересное идет параллельно. Обязательно старалась найти время для стендовых докладов — это, пожалуй, очень хорошая форма, позволяющая подумать и поговорить.

Но по-настоящему ценила возможность неоткрытых (для меня еще!) островов — интенсивно и оригинально работающих лабораторий — и встреч, которые, вполне рискуя заслужить упреки в снобизме, не могу назвать иначе как элитарными, где собираются мастера, чтобы с разных сторон обсудить проблему (это, конечно, не исключает дебатов по поводу деталей каждого из подходов в монопрофильных научных собраниях). Примеров таких действительно элитарных встреч немного, хотя, наверное, я и сама должна была вкладывать больше в их организацию. Оптимальный вариант, да еще с душевно близкой мне ориентацией — «Мир через познание мыслительной деятельности мозга», — это симпозиумы в Хамаматсу с 1988 г., организованные господином Теруо Хирумой, японским специалистом в области электроники и главой фирмы, который нередко приезжает и в нашу страну, много путешествует по своим деловым обязанностям, и американским ученым Генри Вагнером. (В Японии я бывала и раньше — читала лекции на конгрессах, любовалась древней столицей — Киото… Но не об этом сейчас речь.)

Профессор Генри Вагнер (США), господин Теруо Хирума (Япония) и я на Международной конференции «Мир через познание мыслительной деятельности мозга». Япония, 1989 год