Магия мозга и лабиринты жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это они создавали волшебство. Жанна Нагорнева, Сергей Данько, Маша Старченко, Наташа Шемякина

Тесты на вербальную креативность предъявлялись в наших исследованиях волонтерам на экране монитора в виде черно-белых матриц с наборами различных текстов и с соответствующими словесными заданиями к ним. Опыт предварительных психологических исследований (Старченко, 2000) показал, что испытуемые использовали разную стратегию в решении предъявляемых им психологических заданий. Соответственно, далее использовались две разные (основные) конструкции тестов. Естественно, не исключено, что этими двумя вариантами возможные различия в способах решения вербальных задач не исчерпываются. Далее тесты реконструировались в соответствии с конкретными задачами.

В отличие от дальнейшего изложения материала, описание первых двух типов тестов приводится здесь достаточно подробно.

Первый тест состоял из 4 заданий. В каждом задании испытуемому предъявлялись в течение 90 секунд черными буквами на белом фоне в виде матрицы наборы из 16 слов (8 инфинитивов и 8 существительных единственного числа именительного падежа). Слова состояли из 2–3 слогов и не повторялись в разных заданиях.

В первом задании D (наиболее сложный вариант) испытуемые должны были составить в уме рассказ, используя как можно больше слов из предъявленного списка. Слова в нем принадлежали разным семантическим полям (сложный вариант). Второе задание Е было аналогично первому, однако предъявляемые слова принадлежали одному семантическому полю (более простой вариант). В этих заданиях разрешалось использовать дополнительно свои слова и менять грамматические формы слов. Третье задание R состояло в восстановлении связного текста из слов без изменения порядка их следования, но при изменении словоформ и добавлении служебных слов. Четвертое задание W (запоминание слов) требовало механического запоминания слов в заданном порядке, сначала начинающихся на одну, затем на другие буквы, и соответствующего их последующего воспроизведения. Таким образом, три типа контрольных заданий позволили максимально приблизиться к получению в результате ряда контрастов данных о мозговой организации собственно творческого процесса.

Второй тест состоял из 3 заданий. В каждом задании испытуемому предъявлялись в течение 90 секунд черными буквами на белом фоне в виде матрицы наборы из 12 слов — существительные в именительном падеже. Все слова состояли из 1–4 слогов и не повторялись в разных заданиях. В первом задании D испытуемому нужно было посредством произнесения вслух слов-существительных, ассоциативно не связанных друг с другом, переходить по цепочке от одного слова к другому. Например, цепочкой между словами «стекло, река» могли являться слова «отражение, вода», и таким образом одна из цепочек получалась как «стекло, отражение, вода, река». Во втором задании Е испытуемому нужно было к каждому слову из матрицы, представляющему какую-то категорию, назвать 5 слов, относящихся к данной категории. Например, «одежда» — «брюки, юбка, носки, рубашка, галстук» и т. д. Третье задание R представляло собой чтение вслух слов, представленных на матрице (Данько и др., 2003; Bechtereva et al., 2004).

Данные электроэнцефалографии теоретически позволяли проводить обсуждение полученных результатов с использованием мирового опыта, так как принципиально подобного рода работы проводились с середины 90-х годов (Petsche, 1966, 1997; Molle, 1996, 1999; Разумникова, 2000; Jausovec, Jausove, 2000). Однако различия в методических подходах и, соответственно, в результатах определяли сложности в сопоставлении данных. Что касается так называемых новых технологий, то работы по изучению мозговой организации и механизмов творчества на их основе начались лишь в ближайшие (последние) годы (Бехтерева и соавт., 2000, 2001; Carlsson, 2000; Bechtereva et al., 2004).

Методические аспекты исследований подробно приведены в соответствующих статьях (Бехтерева и др., 2000; Bechtereva et al., 2005). Как и можно было предположить, данные ЭЭГ позволили обнаружить прежде всего общую реакцию активации, наиболее выраженную при выполнении наиболее сложного, творческого задания, что проявилось в соответствующих контрастах D — Е, D — R, D — W и др.). Однако на основе данных локальной синхронизации выявлены также местные перестройки преимущественно в височных областях, причем в контрасте D — E различия локальной синхронизации в передневисочных зонах были достоверны слева.

Что касается пространственной синхронизации, то наибольшее количество достоверных различий обнаруживалось в контрастах D — R и D — W. Достоверное увеличение контраста пространственной синхронизации в D — E обнаруживалось не во всех группах обследованных лиц.

Полученные данные оказались принципиально воспроизводимыми, однако, как правило, последующие исследования приводили и к получению дополнительных материалов (рис. 1, 2). Идеальной воспроизводимости данных на разных группах испытуемых может препятствовать ряд факторов, причем индивидуальный опыт испытуемых играет здесь не последнюю роль.

Почти тривиальным может считаться здесь пожелание о «проведении дополнительных исследований», а также — о проведении сопоставимых и желательно аналогичных исследований в различных лабораториях, на разных группах лиц.

Следует, однако, подчеркнуть, что и в этом случае не исключено, что никакие высокие технологии сегодняшнего и завтрашнего дня не спасут от некоторого разнообразия в результатах в связи с индивидуальными вариациями стратегий и тактик мозга в «свободном полете» творчества, при решении задач, регламентированных (если!) только желанным результатом.

Проведение исследований мозговой организации вербального творчества на основе тех же психологических тестов, но с регистрацией нейродинамики по данным локального мозгового кровотока (ПЭТ) также подтвердило возможность получения принципиально воспроизводимых результатов, причем проведение дальнейших исследований позволило получать все более полные и надежные данные, рисуя все более убедительную картину о главных мозговых зонах, наиболее значимых для вербального творчества.

В 2000 году мы писали о трех зонах активации в мозгу в контрасте D — E, четырех зонах активации в контрасте D — R, шести зонах активации в контрасте D — W и т. д. Исследования, проведенные в последующие годы (Старченко, 2002, 2003; Bechtereva, 2004), позволили обнаружить более полную картину, выявить дополнительно ряд зон активации мозгового кровотока в исследуемых условиях (рис. 3, 4, табл. 1, 2).

Таблица 1. Результаты исследования при использовании первого теста

Окончание таблицы 1

Таблица 2. Результаты исследования при использовании второго теста

Окончание таблицы 2

Вполне понятно, что обнаружение множества зон активации в мозгу, зависимых от типа контраста, является важным для расшифровки структурно-функциональной организации мозга применительно к основным составляющим творческого процесса. Так, предполагается, что в контрасте D — E обнаруживаются мозговые корреляты гибкости творческого процесса и т. д.

Для иллюстрации (наглядности) результатов о «главных» зонах мозга, обеспечивающих вербальный творческий процесс в зависимости от стратегии решения задач, а также от других важнейших составляющих заданий (и прежде всего — фактора сложности), были использованы возможности F-статистики (выявление зон интереса, в которых кровоток меняется в зависимости от условий исследования).

Анализ результатов с помощью F-статистики в условиях применения первого типа задания выявил 8 областей интереса. Графики, иллюстрирующие относительный уровень активации этих областей мозга в различных условиях, могли быть разделены на три паттерна по их виду. В связи с нелинейностью первого паттерна (отсутствием зависимости между уровнем кровотока и последовательности заданий), отвечающего предположению о различиях творческого компонента — в заданиях D, Е, R и W, данный паттерн активации рассматривается как характеризующий собственно творческий процесс.

Второй паттерн активации имеет вид линейной зависимости (уровень активации пропорционально снижался от задания D к W). Предполагалось в связи с характером соотношения заданий по сложности, что данный линейный паттерн отражает, скорее всего, именно степень сложности заданий. Третий паттерн активации, где задания D, Е и R не различаются по уровню активации, отличаясь в то же время от задания W отражает, по-видимому, общность заданий D, E и R в построениях синтаксических (грамматических) конструкций (рис. 5).

Анализ областей интереса по результатам теста второго типа выявил также несколько областей интереса. По той же логике анализа были выделены три группы паттернов, первый из которых предположительно был наиболее тесно связан именно с творческим компонентом заданий, второй — с их сложностью, а третий, скорее всего, отражал слуховые составляющие задач (рис. 6).

Данные исследования областей интереса иллюстрируют связь с творческим компонентом заданий в первом случае средневисочной извилины (ПБ 39). По литературным данным, эта структура связана с оперативной рабочей памятью (Collette et al., 2001; Zurowski et al., 2002) с переключением (Sohn et al., 2000), может являться звеном системы, участвующим в образовании параноидных галлюцинаций. Все это не противоречит обеспечению данной зоной гибкости мышления и также важному для творчества подключению фантазии и воображения. Другие зоны существенной активации (например, ПБ 8) непротиворечиво литературным данным могут быть связаны с активацией соответствующего массива памяти (Павлова, 1988; Petsche, 1996, 1997, и из более близких по времени и методике работ — данными Carlsson, 2000).

Что касается результатов применения F-статистики к данным ЛМК при реализации теста второго типа, они иллюстрируют данные второй таблицы о связи с творческим процессом левой надкраевой извилины (ПБ 40) и поясной извилины (ПБ 32). Сопоставление с данными соответствующей литературы (Booth et al., 2002; Sohn et al., 2000; Knauff et al., 2000, 2002; Finchan et al., 2002) дает основание полагать, что в данном случае именно 40-е поле наиболее тесно связано с творческим процессом и в максимальной степени отвечает за фактор гибкости мышления. ПБ 32, судя по сущности контраста D — R и данным литературы, скорее всего, связано с требующимися для успешного решения творческой задачи процессами селекции (Petersen et al., 1988; Pardo et al., 1991; Taylor et al., 1994). Возможно, эта зона отвечает за «собственную» для творческого процесса эмоциональную составляющую. Вероятность этих предположений дополняется рядом литературных данных о важности теменных регионов для творческих процессов (Petsche, 1966, 1997; Molle, 1999; Jausovec, Jausovec, 2000; Rasumnikova, 2000).