Магия мозга и лабиринты жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На этих встречах были представлены результаты исследований мозга с помощью различных инвазивных и неинвазивных методов: нейрофизиологических, позитронно-эмиссионно-томографических, магнитометрических, фотонных и т. д. и т. п. Их отличали оригинальные формы анализа и представления материала, свобода дискуссий.

Вместе с учеными на заседании присутствовали представители и руководители основных фирм, изготовляющих оборудование для медико-биологических исследований. Сам Теруо Хирума — руководитель фирмы «Хамаматсу Фотоникс», работу которой нам показывали перед началом каждой встречи. Надо сказать, что фирма не только производит первоклассное оборудование, но и поставляет всему миру те блоки, в изготовлении которых нужна особая тщательность. Мы видели, как работают японцы в фирме, — они как будто совсем не торопятся, особенно на тех участках, где используется ручной труд. Но выигрывают, в том числе и во времени, за счет того, что каждое изделие совершенно. А платит рабочим фирма в зависимости от проработанных лет. Удерживаются лучшие: чем дольше они работают, тем совершеннее выполняют своим операции, тем больше им платят. На том, как работают японцы, сказалась многовековая традиция тщательности и трудолюбия. Женщина весь день, спокойно и не торопясь, обжигает на горелке цоколь фотоумножителя. Мне кажется, я от этого сошла бы с ума и не согласилась бы так жить ни за какие привилегии. Но мне ни этой работы, ни сопутствующих ей привилегий никто и не предлагает — ни у нас, ни в Японии. А японцы и японки, совсем не думая об этом, готовились к тому, чтобы стать на вершину современной технологии, веками. Что не исключает, к счастью, более быстрого воспитания профессионализма и трудолюбия. Все особенности мышления и организации работы позволили Теруо Хируме создать у себя совершенный исследовательский центр — «Centre of excellence».

Может быть, я когда-нибудь возьмусь за перо для того, чтобы описать подробнее и другие свои встречи в жизни — и у нас, и за рубежом. Наверное, такая портретная галерея будет небезынтересна тем, кто не видел мимики и не слышал живого голоса многих творцов важных и важнейших этапов нашей науки. Мне кажется даже, что это что-то вроде долга перед прошлым и будущим, но для этого нужно время — и настроение.

О тех из своих, кто прошел проверку временем

Почему я написала эту книгу? Этому есть слишком много причин, чтобы назвать их все. Главное, о чем написана книга, о самом-самом в моей любимой науке — о мозге человека, — для всех; о том, как фундаментальная наука практична, как она работает на медицину; как жизнь общества способствует или препятствует развитию науки и соотносится с наукой о мозге; как философия соотносится с наукой о мозге сегодня. Что еще? Конечно, о том, как отечественный и мировой научный климат приводит к тому, что прорывы в неизвестное начинают действительно носиться в воздухе.

Если прочтете текст внимательно, найдете в нем и о взаимоотношениях учителя и ученика. Разных. Есть много радостей в проблеме «учитель — ученики» в науке, есть много разочарований. Я писала очень давно на эту тему в «Правде», там это назвали «Воспитай ученика». Но это было слишком давно, в те прекрасные времена, когда еще не появилось ощущения, что прожитая жизнь находится как будто в другом измерении.

Чужой опыт учит умного и не помогает глупым. «Дурак учится на своем опыте, умный — на чужом», — говорят в народе. Я, признаюсь, училась и на чужом, и на своем опыте, и то, чему училась на своем, знала глубже, прочнее. Хочу, чтобы мой опыт послужил и умным, и глупым. Среди глупых есть прямо-таки таланты, глупость житейская ничуть не мешает писать картины и музыку, да и решать профессиональные проблемы. На эту тему не хочу полемизировать — пусть моя позиция вольется в долгожданный плюрализм мнений.

Так как же все то, что сделано нами в науке о мозге человека, сопоставимой сейчас с другими приоритетными направлениями, начиналось и происходило?

Была пустая, оставленная жильцами, ждавшими лучшей, а потому и не делавшими ремонта, квартира на служебной площади. С обоями дело обстояло из рук вон плохо, они решали свою проблему сами — отклеивались, отваливались от стен. А со стульями и столами — никак, их просто не было совсем. Потом принесли откуда-то старенький письменный стол и стул мне и еще один стул для того посетителя, которому придется говорить со мной. Да в первые дни ничего большего и не нужно было — никого не было. Я была одна со всем своим и отдельческим будущим в Отделе прикладной физиологии человека (затем — нейрофизиологии человека), который на бумаге уже существовал, тем самым подтверждая, что в начале было Слово (в виде решения Президиума АМН СССР).

Я писала общие направления работы отдела и первые частные направления и именно под них подбирала людей, которые почему-то все время шли и шли. Они шли ко мне, но я поняла только потом, почему они шли. Потому, что время для физиологии мозга человека пришло. Это трудно формализовать, но это было самое важное. Человек оказался готов приступить к познанию самого главного в самом себе — работы своего мозга. И не взялась бы за это я — наверное, нашелся бы кто-нибудь другой, немножко раньше или немножко позже.

Жизнь подошла к концу — и, может быть, оказалась бы моя радость от пути в науке замешенной на горечи разочарований, особенно страшных предательств друзей и учеников. Однако нет в моей душе горечи потери. В 1997 году мне довелось пережить лучшие минуты моей научной жизни. На 33-м Международном конгрессе физиологических наук, проходившем в Санкт-Петербурге, программным комитетом я была удостоена чести первой лекции, сразу после формального открытия конгресса, в огромном «Октябрьском» зале. Нескольким тысячам физиологов и гостей я рассказала о том, что в XX веке произошло в науке о мозге человека. И какие ближайшие тактические и стратегические задачи в этой науке видятся мне как наиболее важные. Это была не первая моя лекция на физиологических конгрессах. Я читала их и в Дели, и в Париже, и в Будапеште, и в Хельсинки. Читала лекции и на конгрессах по психофизиологии, по психиатрии. И не только на конгрессах, но и просто по отдельному приглашению. Эти лекции, как правило, касались какого-то определенного вопроса, определенного отрезка моей научной жизни в проблеме «Мозг и психика» или по проблемам механизмов болезней мозга. Но та, о которой я написала выше, формально открывала конгресс, и поэтому я позволила себе сделать ее не такой, как обычно, — сформулировать и очертить глобальные прорывы XX века в изучении высших, человеческих функций мозга человека.

Итак, давным-давно, тридцать пять лет назад, я собрала молодежь, с отдельными «вкраплениями» моих ровесников, тех специалистов, которые были необходимы для исследования проблемы «Живой мозг человека», но представляли комплементарные специальности. Антонина Николаевна Бондарчук, нейрохирург, оперировала и выхаживала больных, для диагностики и лечения которых использовались вживленные электроды. Больным становилось легче от ее первых шагов в палате. Долгое время работая на базе городской больницы, мы всегда знали: все медицинские требования, все «за» и «против» будут приняты во внимание, все будет благополучно с этикой при лечении. И ни требовательный невропатолог, возглавлявший там отделение, а сейчас работающий с нами, ни зоркий главный врач не смогут нас, все время находящихся между Сциллой и Харибдой, между ответственностью за сделанное и ответственностью за несделанное, упрекнуть ни в экспериментаторстве, ни в отказе от лечения наиболее сложных больных. А. Н. Бондарчук любила свое дело и жизнь — молодой, яркой женщиной вышла на пенсию.

Лидия Ивановна Никитина, невропатолог, дополнявшая нас в больнице, слава Богу, не рассталась с нами, когда мы вырастили свою клинику. Общее наше «думанье» вряд ли преодолело бы ущерб, если бы это случилось. Она, и именно она, была и осталась нашим невропатологом, искавшим и находившим свои типовые и индивидуальные пути в лечении тех неврологических больных, которых так не любят обычные неврологические клиники, больных с так называемыми диэнцефальными синдромами. Собственные же невропатологи отдела ушли в теорию проблемы. Труд заведующего лабораторией стереотаксической неврологии, лауреата Государственной премии Владимира Михайловича Смирнова «Стереотаксическая неврология» — вклад в новый уровень знаний о мозге человека.

Нейрохирург Антонина Николаевна Бондарчук

Свое место в проблеме занял нейрохирург Феликс Александрович Гурчин. Сочетание нужного консерватизма и чувства «того самого нового», подлинного профессионализма и доброты, чувства меры и дерзаний, позволило нам в последние годы ввести в практику медицины несколько принципиально новых приемов. О них написано в этой книге. Это и распространение лечебной электрической стимуляции на различные группы больных, это и аутогемоликворотрансфузия, это и пересадки мозга. Я упоминаю здесь только принципиальные моменты… Да где бы мы были без первоклассных клиницистов?

Все мы работаем в теснейшем симбиозе, но, как всегда, с кем-то этот контакт ежедневный, вплоть до слияния «думанья», с кем-то он, может быть, не менее важный, но далеко не ежедневный. И, кроме того, именно теснейшие симбиозы бывают во времени динамичными.

Зав. нейрохирургическим отделением клиник Института мозга человека РАН Феликс Александрович Гурчин, заслуженный врач РФ

В теснейшем, ежедневном, нередко ежечасном, контакте с невропатологом Никитиной работала Валентина Александровна Илюхина. К нам в отдел в самом начале его жизни пришла красавица или, точнее, одна из красавиц. Я не верила и не верю, что красота мешает делу; способности к какому-то делу и красота — параметры независимые. Так вот, восстали мои деловые мужчины: «Что эта красотка будет у нас делать?! Да она побоится любого дела!» — а нам тогда приходилось и убирать самим — ставок не хватало, взяли техника вместо уборщицы.

Где они теперь, эти деловые мужчины? Ушли, убоявшись бездны премудрости, в более высокооплачиваемые организации. А Валечка? Окончила институт в два с половиной года вместо четырех, защитила одну, вторую диссертации, написала несколько книг, стала признанным авторитетом в области физиологии состояний. И прилепилась душой к неврологии, особенно к диагностико-лечебному решению тех проблем, где над каждым больным нужно думать отдельно, где субъективные страдания существенно превышают те «объективные» клинические показатели болезни, которые удавалось выявлять раньше с помощью хорошо известного неврологического молоточка.

Валентина Александровна Илюхина независима в жизни и в науке. И несмотря на это, а может быть, именно поэтому она востребована. Не так уж это часто бывает, особенно на отрезках времени длиною в жизнь…

Лидия Ивановна Никитина, невролог, кандидат медицинских наук, и Валентина Александровна Илюхина, профессор, доктор биологических наук, лауреат Государственной премии

Я пишу конец книги иначе, чем это принято. Мы все знаем, что нормальной формой изложения благодарностей является упоминание фамилий в начале или конце работы. Но как часто все обходится и без этого! А наука, особенно наша, никогда не делается в одиночку. Поэтому отдаю долг, накопившийся за многие годы, тем, кто шел со мной и в солнце, и в непогоду.

Без клинициста действительно не ввести в обиход медицины новые приемы лечения, не довести их до больного. Но разрабатывались они сотрудниками Отдела нейрофизиологии человека и теми, кто работал вместе с сотрудниками отдела, но не мог ранее войти в отдел по паранаучным мотивам.

С нейрохирургом Феликсом Александровичем Гурчиным работали вместе Алла Николаевна Шандурина, Светлана Александровна Дамбинова, Владимир Александрович Отеллин, Святослав Всеволодович Медведев.

Руководитель лаборатории электростимуляции сенсорных систем профессор Алла Николаевна Шандурина (сейчас работает самостоятельно, вне Института)