— Это я знаю.
Бабушка открыла дверь почти сразу. Видимо, сидела и прислушивалась. Обняла, потом отстранилась, взяла меня за плечи и внимательно посмотрела в лицо.
— Худой.
— Я поправился.
— Значит, раньше ещё хуже был.
С этим спорить оказалось бесполезно. Дома у неё ничего особенно не изменилось. На кухне стоял тот же стол, в коридоре лежал тот же половик. Только бабушка стала заметно старше. Пока мы разговаривали по телефону, этого не чувствовалось. Теперь я видел, как медленно она поднимается со стула, как опирается рукой на край стола, прежде чем шагнуть. Я забрал у неё кастрюлю.
— Сиди. Сам разогрею.
— Ты с дороги.
— Я в поезде сидел, а не толкал его.
Она всё равно поднялась следом. Не смогла спокойно смотреть, как я хозяйничаю на её кухне. Макс приехал вечером. Обнял меня так, что хрустнула спина, поставил на стол пакеты с едой и оглядел.
— Ну, живой. Уже хорошо.
— Бабушка сказала, худой.
— Бабушка тебя и с жопой как у слона худым считать будет.
— Максим! — возмутилась она.
— Молчу, молчу.
На время этого отпуска жить я остался на старой квартире бабули, в свой дом выбирался только пару раз, чтобы проверить его и пожарить с друзьями шашлыки возле бани. За домом следили, но никто там не жил, этим летом даже бабушка туда не выезжала, здоровье уже не позволяло. Сейчас дом уже не выглядел как одинокий прыщ на жопе, бывшее СТ активно застраивалось, превращаясь в элитный поселок.
Узнав о моем приезде подтянулись парни. Равиль выбрался на два дня из своей Казани, Макс отложил дела, и наши разговоры затянулись до поздней ночи. Обсуждали работу, знакомых, кто женился, кто развёлся, кто занял денег и теперь старается не попадаться на глаза. Меня расспрашивали про Москву, про квартиру, вспоминали Афганистан. Про мои награды и службу почти не говорили, за что я был друзьям благодарен.
За несколько дней дома я выспался лучше, чем за все месяцы в Москве. Утром пил чай с бабушкой, потом ехал к парням, вечером возвращался. Один раз съездил на рыбалку с Ильичом. Никуда не требовалось докладывать, никто не звонил с просьбой срочно найти вчерашнюю справку. Один раз я поймал себя на том, что уже минут десять, сижу во дворе и просто смотрю, как сосед чинит калитку. Никакого полезного дела. Никакой поставленной задачи. И хорошо.
Обратно я уезжал с таким чувством, словно меня опять отправляют на войну.
— Насовсем когда? — спросила бабушка перед отъездом.
— Работаю над этим.
Она поправила воротник моей куртки.
— Работай быстрее. Мне не долго осталось, хочу с тобой рядом последние свои дни прожить. И не спорь! Возраст у меня уже такой, что пора к встрече с богом готовиться.
За год мне удалось съездить домой ещё несколько раз. Уже без прежних споров с начальством, иногда даже просто на выходные. Видимо, командование решило, что квартира, должность и нормальная работа достаточно крепко держат меня в Москве.
После одной из таких поездок я привёз машину. Теперь утром не надо было толкаться в транспорте, а вечером можно было свернуть куда угодно. Первые недели я этим даже пользовался: ездил по городу, учился ориентироваться, пару раз совершенно бессмысленно простоял в пробках, поняв, что метро гораздо круче личного транспорта, если тебе надо куда-то добраться вовремя.
Затем в моей жизни появился полигон. О нём я узнал в отделе, когда мне поручили разбирался с очередным заданием, а точнее проверить подготовку офицеров бригады, направленных на курсы повышения квалификации недалеко от Москвы. Поехал посмотреть, как используются выданные боеприпасы и имущество. Вполне служебная причина, против которой никто не возражал.
На стрельбище занималась группа курсантов. Инструктор объяснял упражнение, я стоял в стороне и слушал. Потом попросил разрешения пройти вместе с ними.
— Вам зачем? — удивился он.
— Пострелять хочу.
Он пожал плечами.