Я сидел на стуле. Руки заведены назад. Ворот рубашки расстёгнут, лицо изможденное, осунувшееся. Голова чуть повёрнута в сторону, будто я смотрел на человека, стоявшего рядом с фотографом. Несколько секунд я разглядывал снимок, прежде чем вспомнил тот щелчок. Тогда на него почти не обратил внимания. В комнате было жарко, хотелось пить, и меня куда больше интересовало, что будет дальше.
— Ты? — спросил Гуревич.
— Я.
— Когда снимали?
— На допросе.
— Кто?
— Не знаю. Один из людей Симбы. Зашёл, сфотографировал, ушёл.
Морозов подвинул ко мне остальные снимки. На одном геологи сидели возле длинного барака. Несколько человек смотрели в объектив, другие отвернулись. Волкова была у самого края. Худую женщину в грязной рубашке трудно было связать с той, что сидела в кресле на первой газетной фотографии. На втором снимке позировал охранник стоял перед пленными, держа автомат поперёк живота. Улыбался.
— Откуда взяли? — Спросил я, вернув фотографии на стол.
— Через корреспондента в ЮАР, — ответил Гуревич. — Газета пишет, что получила фотографии из архива повстанцев. Кто именно передал, не называют.
— Заплатили, наверное.
— Возможно.
Я снова взял свой снимок. Вот теперь ниточку можно было больше не тянуть. Её размотали до конца.
— Волкова узнала?
— Да. И ещё двое из освобождённых. Выяснилось, что кроме Волковой ещё двое эмигрировали в Канаду. Они получили приглашение от одной из разведочных компаний, занимающихся поиском полезных ископаемых. Все трое кандидаты наук и оказывается довольно известны в узких кругах своими научными публикациями, в том числе и за рубежом. Ценные кадры, мать их… Сейчас с офицерами, которые допустили выезд секретоносителей отдельно разбираются. Заедено уголовное дело.
Я опустил фотографию и взял перевод. Продолжение было длиннее первой статьи. Журналисты уже не пересказывали воспоминания одной женщины. Они сопоставляли рассказы, приводили даты, описывали лагерь и аэродром. Упоминали погибших. Ссылались на людей, служивших у повстанцев, и на бывшего южноафриканского военного, который якобы слышал о происшествии ещё тогда. Моя фамилия пока стояла со знаком вопроса. Но имя, возраст на момент событий и несколько подробностей биографии были указаны вполне уверенно. Я перевернул страницу.
— Вот это уже интересно.
— Что именно? — спросил Морозов.
Я постучал пальцем по абзацу. Там говорилось о советском военнослужащем, награждённом кубинским боевым орденом за действия в Анголе. Дальше журналист осторожно, со ссылкой на источник, знакомый с обстоятельствами награждения, утверждал, что тот же человек был представлен к званию Героя Советского Союза. Представление проходило в закрытом порядке. Я прочитал этот абзац ещё раз, вслух.
— Они откуда это взяли?
— Хотелось бы знать, — сказал Гуревич.
— Про кубинцев ещё понимаю. Там людей хватало. Но представление…
Я не закончил. Вспомнил кабинет начальника ГРУ, бумаги, тяжёлую коробочку. Помнил, как мне объясняли, что носить награду пока нельзя. Тогда всё выглядело так, будто о ней знали человек десять, причём половине из них и собственную фамилию лишний раз произносить не полагалось. Теперь это напечатали в газете, которую продавали любому желающему.
— Здесь написано «представлен», — заметил Морозов. — Подтверждения присвоения у них нет.
— Пока нет, — ответил я.
Гуревич поднял глаза. Кажется, мы оба вспомнили, что примерно так же говорили о моей фамилии две недели назад.
В конце статьи редакция задавала вопросы советским и российским властям. Что произошло с офицером после операции? Почему о спасении людей не сообщалось? Вернулся ли он на родину? Получил ли обещанную награду?
На последний вопрос я мог ответить. На остальные лучше было спрашивать тех, кто отправил меня в Лефортово. Я положил перевод.
— И что Москва?
Гуревич достал ещё один лист.