Я кивнул и вышел, а через час санитарные машины уже везли нас в Ташкент.
В ташкентском военном госпитале нам выдали чистое бельё, пижамы и тапочки. Оружие осталось в Чирчике. Без него было неудобно. Рука постоянно искала ремень на плече или рукоятку у бедра. Первые часы я даже по коридору ходил, придерживая бок, будто там ещё висел пистолет. Нас положили в разных палатах. Чернова сразу увезли на обследование, потом в операционную. Беляева забрали следом. Громову чистили рану на ноге, Колесникову вправляли повреждённые пальцы.
Из всех моих парней только Громов оказался в одной палате со мной. Отлежавшись от болезненной процедуры, он сел на кровать, посмотрел на белую простыню и осторожно провёл по ней ладонью.
— Жалко пачкать.
— Так тебя помыли.
— Всё равно кажется, что грязный. Кажется, что от меня до сих пор несет копотью и кровью.
Я понимал, о чём он. Я сам до сих пор как будто опушал запах паленной плоти, пороха и взрывчатки, будто опять стоял возле сожжённого КПП в котором погиб экипаж БТРа. Да, я прекрасно понимал, что это только в моей голове, но избавится от этого мерзкого ощущения не мог.
Вечером пришла сестра, сделала укол и приказала спать. Я лёг, но ещё долго смотрел на потолок. В палате тихо скрипела кровать Громова. За стеной кто-то кашлял, в коридоре звякнула тележка. Потом Громов спросил:
— Командир, а Самохин точно сам?
Я повернул голову.
— Сам. Плохо видно было из-за дыма, но как он доставал гранату я видел совершенно точно.
— А я видел только взрыв. Думал, он успел в укрытие уйти.
— Не успел.
Он больше ничего не сказал. Так мы и лежали молча, думая каждый о своем, пока я незаметно для себя не заснул.
На следующий день я дошёл до палаты Чернова. Тот лежал бледный после операции, с капельницей, и страдал от боли. Спасая других, наш врач совершенно забил на себя, а его ранение оказалось серьёзнее, чем он сам думал. Осколок вошел в бок, и, хотя ни каких жизненно важных органов не повредил, ранение оказалось проникающим и осколок остался внутри.
— Как ты? Что врачи говорят?
— Жить буду. — Проскрипел он зубами — Теперь иди отсюда, у тебя самого сейчас перевязка.
— Ты здесь тоже командовать решил?
— Здесь мне хотя бы не отвечают «потом».
Я постоял возле его койки, потом пошёл к Беляеву. Его рана была не на столько серьёзной, зато его мучали головные боли после контузии. В бою он был не многословен, и о его ране мы не знали до самого конца. То, что его мутит и ему очень хреново я увидел только тогда, когда он вышел со своей позиции. С тех пор он почти не разговаривал, предпочитая находится в покое, потому что так ему видимо было легче. Вот и сейчас он спал. На тумбочке лежали часы и маленькая фотография. Я поправил сползшее одеяло и вышел, стараясь не разбудить.
Через несколько дней приехал Гуревич. Он принёс сигареты, пакет яблок и целую кучу бумаг. Яблоки оставил в палате, меня вывел в небольшую комнату в конце коридора. Там стояли стол, два стула и шкаф с больничными халатами. Скорее всего это была сестренская.
— Как лечение? — Участливо поинтересовался он.
— Лечат. — Пожал я плечами — Уколы, таблетки, перевязки — как обычно.
— Ты как? Нормально себя сейчас чувствуешь?
— Нормально.
Он положил бумаги на стол.
— Отлично. Тогда давай поработаем. Пока всё помнишь. Мне надо составить отчет о работе твоей группы.
Мы начали с Душанбе. Я снова рассказывал, он сверял с предыдущими докладами, уточнял фамилии, время, маршруты. Потом перешли к заставе. На этом месте работа встала. Я путался, возвращался назад, вспоминал то, что пропустил. Несколько раз Гуревич молча ждал, пока я снова начну говорить. Когда дошли до гибели Левченко, я попросил сигарету. Я уже несколько лет не курил, после ранения в грудь, а тут что-то просто нестерпимо захотелось. Гуревич протянул мне пачку, спички и открыл окно.
— Здесь нельзя вообще-то. — Сказал он.
— Тогда зачем дал?