Рахмонов посмотрел на меня и промолчал. Спорить у меня всё равно уже не было сил, да и не был он ни в чем виноват. Да и на Морозова я зря сорвался. Что он мог сделать из Чирчика? Наверняка ничего, и я даже уверен, что всё, что было в его силах он предпринял, чтобы вытащить нас или помочь. Просо Олег такой человек, что оправдываться не будет…
До вечера мы готовились к эвакуации. Оружие погибших складывали отдельно, собирали их личные вещи. В разгрузке Левченко нашлась начатая пачка сигарет, зажигалка и маленький складной нож. Я хорошо помнил этот нож: он им и консервы открывал, и хлеб резал, и даже однажды пытался подтянуть винт на пулемёте, и сломал кончик лезвия. У Самохина почти ничего не уцелело. Документы, которые он носил во внутреннем кармане, обгорели по краям. Зато каким-то чудом рабочий блокнот осталась цел. В нем были частоты и какие-то расчёты. У Юлдашева в кармане лежало письмо. Конверт размок, угол прилип к ткани. Я не стал его раскрывать. Положил вместе с часами и документами в вещмешок, завязал горловину и прикрепил записку с фамилией.
Рахмонов сидел напротив и составлял опись. Писал медленно, прижимая лист ладонью к столу.
— Часы наручные, — сказал я.
Он записал.
— Письмо. Нож. Документы.
Он снова записал, потом спросил:
— Кому передавать будем?
— Морозову. Под роспись.
Вертолёт пришёл перед сумерками. К этому времени Чернова уже тоже уложили на носилки. Он пытался возражать, пока прибывший врач не разрезал повязку у него на боку. После этого спорить ему не дали. Беляев поднялся в машину сам, но внутри сразу сел на лавку, прислонился к борту и закрыл глаза. Колесников устроился рядом. Громову помогали двое пограничников: после боя он ещё ходил, а теперь нога перестала держать. Я забрался последним.
Из открытой двери была видна застава. Возле штаба стоял грузовик. В него грузили погибших. Двое бойцов подняли носилки, третий придержал край плащ-палатки, чтобы она не сползла. Потом дверь закрыли.
В воздухе меня наконец начало трясти. Сначала мелко, почти незаметно, потом так, что зубы застучали. Я сунул руки под мышки и попробовал сдержать дрожь. Чернов открыл глаза, посмотрел на меня и вытащил из-под себя одеяло.
— На.
— Сам укройся.
Он молча бросил одеяло мне на колени. До места промежуточной посадки я почти ничего не помнил. Только гул, запах топлива и чужой сапог возле моего колена. В Чирчик нас привезли уже ночью следующего дня. Последний участок дороги я продремал, сидя в санитарной машине. Проснулся от того, что водитель резко затормозил перед воротами. За стеклом стоял знакомый КПП, горела лампа над дверью, дежурный проверял документы у сопровождавшего нас офицера.
На базе нас ждали Морозов и Гуревич. Рядом стоял Кравцов. Морозов подошёл к машине раньше, чем открыли задние двери. Сначала посмотрел на лежавших на носилках Громова и Чернова, потом на Беляева и Колесникова. На мне задержал взгляд.
— Ну, здорова.
— Здравия желаю, товарищ майор.
Он взял меня за здоровое плечо, будто собирался обнять, но передумал.
— В санчасть. Всех.
— Мне сначала доложить надо.
— В санчасти доложишь.
Я спустился на землю. После дороги ноги затекли, и пришлось ухватиться за дверцу. Кравцов тут же подхватил меня и помог. На площадке за его спиной стояли два УАЗа. Возле них возились бойцы в полном боевом снаряжении: крепили канистры, проверяли груз, перекладывали ящики. Один держал в руках радиостанцию и что-то спрашивал у прапорщика.
— На выход готовитесь? — спросил я.
— Да, пока подготовка.
Морозов забрал у меня РД с личными вещами.
— Пошли, Серёга. Здесь без тебя разберутся.
Кравцов остался у машин помогая вытащить носилки с ранеными. Я ещё раз оглянулся на него, потом пошёл следом за Морозовым.
В санчасти нам срезали старые бинты, промыли раны и начали осмотр. При свете ламп оказалось, что «по мелочи» у меня набралось достаточно: осколки в плече, рассечённая шея, ожог на предплечье, ушибленные рёбра. Врач долго водил пальцами по спине, спрашивая, где болит.
— Везде. — Честно отвечал я.