— Без места и задачи?
Гуревич потёр переносицу.
— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.
— Тогда не надо говорить, что всё будет в документах. Я уже знаю, как это выглядит. Документы есть, только увидеть их нельзя. Награда есть, только надеть её нельзя. Теперь вот погибшие есть, а там, где они погибли, нас не было.
— Решение не моё.
— Я знаю.
Я сказал это громче, чем собирался. Почти на крик сорвался. Гуревич действительно не принимал таких решений. Он сидел передо мной и должен был оформить то, что требовалось. Спор с ним ничего не менял.
— По каждому напишем подробно, — сказал он. — Ничего не уберём. Ни пост у брода, ни пулемёт Левченко, ни Самохина. Это я тебе обещаю. Так что соберись Серый, надо восстановить все подробности боя. Давай работать.
— Давай…
Мы снова сели за стол. До обеда я диктовал. Потом пришла сестра и забрала меня на перевязку. Гуревич остался ждать. Когда я вернулся, мы продолжили, а когда я поставил последнюю подпись, Гуревич положил передо мной отдельный лист с адресами семей.
— Ты просил.
Я сложил его вчетверо и убрал в карман пижамы.
— Спасибо.
О расформировании остальные узнали в тот же вечер. Мы собрались в палате Чернова. Он единственный, кто ещё оставался прикован к кровати. Громов сидел на табурете, Рахмонов устроился у окна, Колесников просто стоял у двери подперев плечом косяк. Беляева привели ненадолго: ходить ему ещё тоже не разрешали, но он всё равно настоял.
— Значит, всё? — спросил Колесников, когда я сообщил им эту новость.
— Группы больше нет.
— Нас куда?
— После лечения решат. Или по другим группам распределят, или новое назначение получите.
Громов посмотрел на меня.
— А ты? Тебе новую группу дадут, или тоже, как и мы, хрен знает куда?
— Скорее всего второе.
Мы посидели ещё немного. Говорили о лечении, о том, кого и когда отпустят из госпиталя, о вещах, оставшихся в Чирчике, о переводе из Узбекистана, о том, что денежного довольствия мы давно не получали и семьям нужно как-то жить. У всех наболело, у всех были свои проблемы, и каждый хотел выговориться. Парни говорили, а я больше молчал. Когда все разошлись, и мы с Громовым вернулись в палату, он спросил меня прямо.
— А ты чего делать собираешься, Серёга? Только честно.
Я посмотрел на него. Ответ у меня был готов уже давно и ничего менять я больше на собирался. Застава тоже не заставила меня передумать.
— Увольняться.
Глава 12
Громов некоторое время смотрел на меня, потом осторожно вытянул больную ногу, положив её поверх одеяла.
— Думаешь, отпустят?
— Не знаю дружище. Но рапорт напишу.
— Ты вроде говорил, что уже писал.