Посмеялись. Но смеяться долго не стали: начальство мою затею воспринимало серьёзно, и участвовать в ней никто не хотел. Я этого и не просил. Если кто-то собирался прикрыть меня и объяснить моё отсутствие поездкой по служебным делам, сразу останавливал.
— Не надо. Я дома был.
— Да мне-то что? Я же как лучше хочу.
— Вот и не вписывай себя в мои приключения.
Особенно неприятно получилось с перегаром. Решив разнообразить свой новый «послужной список», как-то вечером я выпил дома. Без компании, без повода, с холодной закуской перед телевизором. Удовольствия не получил никакого. Утром оставил машину во дворе, приехал на службу общественным транспортом и уже возле входа понял, что задумка удалась: дежурный присмотрелся, попросил задержаться. В отдел меня привёл офицер, которому это явно не доставляло радости. Усачёв поднял голову, вдохнул и закрыл лежавший перед ним документ.
— Вот до чего дошли.
— Виноват.
— Когда пил?
— Вчера вечером.
— Сколько?
Я ответил. Он вызвал ещё одного офицера. Меня отправили на освидетельствование. Пока ждал машину, сидел в пустом кабинете и чувствовал себя последним придурком. В Анголе из меня пытались сделать предателя. Теперь я сам старательно делал из себя алкаша. До секретных документов в тот день меня не допустили. На полигон я тоже не поехал. Даже мысль появиться там в таком виде вызывала отвращение.
Через несколько дней повторил. Усачёв уже не кричал. Смотрел устало, говорил коротко. Однажды, когда мы остались вдвоём, он спросил:
— Ты ведь почти не пьёшь?
— Почти не пил. — Уточнил я.
— И что поменялось? Теперь решил наверстать?
— Нет. На это есть другие причины.
— Знаю я твои причины, но прошу тебя, завязывай. Хватит. С опозданиями хотя бы печень цела останется.
Я неожиданно для себя рассмеялся. Он не улыбнулся.
— Я серьёзно, Серёгин. Мне из тебя ещё и за пьянки твои влететь может.
После этого перегаром я начальство мучить перестал. Опаздывать продолжил. Работы Усачёв мне почти не давал. Иногда приносил старый отчёт, просил посмотреть расчёты или найти в архиве нужную справку. Я делал. Сроков, от которых зависели другие люди, у меня больше не было.
Получилась совершенно идиотская служба. Утром я приходил, когда считал нужным, писал объяснение, сидел за столом. Иногда меня вызывали на разбирательство. Иногда объявляли взыскание. Потом я возвращался и ждал конца дня. В отделе уже знали содержание моих объяснительных почти наизусть.
— Ты хоть формулировки меняй, — посоветовал сосед по кабинету. — Кадровики со скуки умрут.
— Не умрут. Они ещё меня переживут.
Тем временем Валлиулин работал куда серьёзнее. У него появились копии ответов, выписки, даты пересылки обращений. Он писал в вышестоящие инстанции, требовал проверить порядок рассмотрения рапортов, обращался в военную прокуратуру. Из одного места бумаги отправляли в другое. Оттуда возвращались запросы в управление. Через некоторое время меня начали вызывать не только для обсуждения поведения, но и для уточнения обстоятельств, изложенных адвокатом.
— Подтверждаете, что обращались такого-то числа?
— Подтверждаю.
— Ответ получали?
— Получал. Что вопрос рассматривается.
— А решение?
— Нет.