На этом разговор закончился. Орлов велел идти работать, а вечером позвонил Усачёв и попросил наутро зайти пораньше. Оказалось, мой рапорт направили на рассмотрение. Для этого потребовалась характеристика.
Усачёв писал её сам. Я видел черновик у него на столе. Добросовестный, исполнительный, подготовленный. Служебные обязанности выполняет в полном объёме. Пользуется авторитетом. Рекомендован для дальнейшего продвижения.
— Вы меня с этой характеристикой уволить хотите или женить? — спросил я.
— Я пишу то, что есть.
— Там про моё желание уйти будет?
— Будет. Но врать, что ты плохой офицер, я не собираюсь.
Комиссия собралась через две недели. За длинным столом сидели пятеро. Троих я знал, двух видел впервые. Вопросы задавали по очереди.
Не связан ли рапорт с обидой на начальство? Нет. Имеются ли семейные обстоятельства, требующие немедленного увольнения? Бабушка стареет, живёт одна. Нуждается ли она в постоянном уходе? Медицинских документов об этом у меня не было. Есть ли претензии по обеспечению? Нет. Готов ли рассмотреть перевод? Куда? На преподавательскую работу. Я на секунду замолчал. Они это заметили.
— Вам ведь нравится работать с курсантами.
— Нравится.
— Вот и решение.
— Я хочу уволиться.
Один из незнакомых полковников положил ручку.
— Вы даже не выслушали предложение.
— Я уже больше года выслушиваю предложения.
После комиссии меня отправили на дополнительное обследование. Потом попросили уточнить семейные сведения. Затем характеристику вернули: потребовалось добавить данные о предыдущих местах службы. Бумаги двигались. Это я теперь знал точно. Только двигались они по кругу.
Валлиулин приезжал ещё раз. Мы составили обращение выше, приложили копии. Он аккуратно вычёркивал из моих объяснений всё, что я считал самым важным.
— «Издеваются» убираем.
— Но они суки издеваются!
— Тогда покажем, в чём это выражается. Дата, обращение, отсутствие решения. Это прочитают. Твои чувства пропустят.
Я учился писать так, чтобы на бумаге не оставалось ни одного лишнего слова. Потом ждал. Получал ответ, что вопрос рассматривается. Прикладывал его к следующему обращению. И продолжал исправно работать. Именно это в конце концов меня и достало.
Утром я пришёл в управление, нашёл на столе срочное поручение и сразу понял, кому надо звонить. Сделать можно было за два часа. Я уже потянулся к телефону, потом убрал руку. Поручение требовало к обеду сверить две ведомости и подготовить справку для совещания. Никаких отправок, никаких занятий, никаких людей, ждущих решения в поле. Обычная внутренняя бумага. Подумав, я положил её в папку на краю стола, и делать ничего не стал. До обеда занимался другим. После обеда Усачёв спросил, где справка.
— Не готова.
— Почему? — Удивился он.
— Не успел. — Пожал я плечами.
— Там работы на час было.
— Виноват.
Справку он поручил другому офицеру. Вечером вызвал меня и долго выяснял, что случилось. Я отвечал односложно, не вдаваясь в подробности. Получил первое взыскание.
Неприятнее всего было смотреть в глаза человеку, которому вместо меня пришлось делать эту работу в срочном порядке, но я оправдывал себя мыслью, что из-за этой никчемной бумаги никто не умер и не пострадал.
Еще через пару дней я опоздал. Без уважительной причины. Не проспал и не застрял в пробке. Просто сидел дома на кухне, смотрел на часы и пил чай, пока не стало достаточно поздно. В объяснении написал правду: выехал несвоевременно. Усачёв вызвал снова.