Дневник офицера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Э-э, нет! В другой раз. Не то настроение. Идемте, агай! Что тут на мокрой траве без толку лежать? Обстрел скоро начнется. Да и устали мы с вами. Я вам лучше по дороге про себя самого смешную историю расскажу. Совсем плохого мнения обо мне станете!

— Детство?

— Детство. Мальчишкой был… пятнадцать лет мне только исполнилось. Но я-то, конечно, себя взрослым считал. Как же — на комбайне работаю, деньги зарабатываю. Костюм с получки купил. Первый в жизни костюм с пиджаком — синий, шевиотовый. Надел его в магазине МТС «Аврора». Посмотрел на себя в зеркало и сам удивился — я или не я? Продавец говорит: «Ай-ай! Какой парень! Настоящий джигит! Девушки все с ума сойдут!» Я так и эдак перед зеркалом поворачиваюсь. Скажи, что костюм с человеком делает! И правда, парень ничего!

Ну, а если я взрослый, значит, у меня и девушка должна быть. Так ведь считают? Прохожу в новом костюме мимо клуба, вижу — афиша висит: «Концерт алма-атинских артистов». Вокруг афиши ребята толпятся, говорят, сама Куляш Байсеитова приедет. И, как нарочно, мимо меня кассирша идет кассу открывать. «Ой!.. Зеин?! Это ты? Тебя не узнать! Скажи как дети растут! Давно ли я тебя за уши из кино выпроваживала?! Ты за билетами? С девушкой, конечно, пойдешь? Ну, вот тебе два самых лучших билета в первом ряду, чтобы помнил тетю Сауле!»

Билеты я, конечно, взял. А с кем идти, не знаю. Как же это я и в самом деле так оплошал, что до сих пор о девушке не позаботился?! Взрослый я или не взрослый? Кого бы мне пригласить? A-а, вспомнил! Самая, конечно, подходящая для меня девушка — Сагадат. Была у нас такая красавица, по которой все джигиты сохли. Правда, ей было девятнадцать лет, а мне пятнадцать. Но какое это может иметь значение для человека, которому только что сказали, что он взрослый, такой красавец парень, что все девушки на него глаза проглядят? Решено. Ну, прямо женихом себя почувствовал, забыл даже, что ни разу в доме у Сагадат не был, потому что, когда мы с Бекеном еще конский навоз под дувалом курили, ее уже, по старым обычаям, отец чуть замуж не выдал, только ничего из этого не вышло — не такая девушка Сагадат.

Ну вот, иду я, от важности под ноги себе не смотрю, голова задрана, вид гордый, билеты в кармашек пиджака положил так, чтоб край их виден был. Чуб из-под кепки выпустил, подходящим парнем себе кажусь — иду самую красивую девушку в ауле завоевывать!

Подхожу к дому Сагадат и совсем забыл, что у них во дворе злая собака. Собака меня не знает, а ее дело-дом сторожить. Дувал высокий, дом весь тополями обсажен, у калитки — этот самый пес лежит. Спокойно так, подлец, лежит, нос в лапы спрятал, как будто спит. Только я ногу занес, чтоб перешагнуть через него, как он взовьется! «Гав-гав-гав!» Я от калитки до дома так летел, что дверь лбом вышиб, сразу на торе очутился. Слышу только: «Ой-бой-ой!» «Ха-ха-ха!» Сагадат чуть по полу не катается. «Зеин, миленький!.. Ха-ха-ха!..» Мать ее встала, прикрикнула: «Молчи, глупая! Чтоб этот пес издох! Как он бедного ребенка отделал. Пойди сюда, мой мальчик. Я твои штаны у него из глотки вырву! Чтоб он околел, проклятый! Не собака, а несчастье мое…» Я глаза скосил — ой! — так сразу на корточки и присел, пиджаком прикрылся — половина штанов на мне, а другой нет.

А тут еще в комнате гость — студент Шагир, парень из соседнего аула. Сагадат заохала: «Ах, ах! Не укусила тебя собака? Правду скажи. Откуда ты? Дело какое-нибудь есть? Шагир — тот сразу догадался: «Какое у него может быть к тебе дело? Не видишь разве — джигит пришел девушку приглашать на концерт?! Вон билеты из кармана выглядывают!»

Сагадат только слезы утирает от смеха: «Вот я этому псу! Ты уж нас, Зеинчик, прости! Ужинать обязательно оставайся! Мама, ты его не отпускай. Так зашей ему штаны, чтоб как новые были. Шагир, а нам пора, как бы и в самом деле на концерт не опоздать!»

А ведь вот и рассказал я вам историю… Мальчишкой я ее долго переживал. Года три мимо дома Сагадат спокойно пройти не мог, как будто она и в самом деле в чем-то виновата. Возненавидел ее и Шагира так, как только подросток возненавидеть может. Каких я им только пакостей не делал! И дохлых мышей подбрасывал, и других сопляков подговаривал по ночам под ее окнами по-кошачьи кричать, собака всю ночь металась, лаяла, никому спать не давала. Мстительный народ подростки. Чего только не придумают! Сил много, выдумки хватает, а ума мало.

О своем втором выходе Зеин рассказал мне следующее.

— Я после первой своей неудачи, — начал он, — долго на задания не выходил. Не решался, да и не посылали меня. Ветвицкий моим командиром был. В общем, заново тренироваться начал. Раньше слишком в себе уверен был, а тут всякую уверенность потерял. И то, и другое плохо. Вера в себя нужна. Без нее на такое дело лучше не ходить — сам на пулю нарвешься. А я с того раза совсем оробел, все мне казалось, что еще какую-то учебную задачу посложнее решить надо. Целый день голова только тем и была занята — все высчитывал, вычислял… Стрелял по движущейся мишени из разных положений, так затренировался, что только на голову для стрельбы не становился. Наконец Ветвицкому надоело, вызвал меня к себе в блиндаж. Прихожу, вытягиваюсь:

— По вашему приказанию…

— Ладно. Садись, Байжандиев! Ну, как? Тренируешься? Говорят, уже с винтовкой в зубах по деревьям бегать научился. Надо тебе на задания выходить. Засиделся! Вот какое дело — лейтенант Осадчий с передовой пришел, просит дать ему снайпера. Немцам там один наблюдательный пункт испортить нужно… рассчитаться с ними, сволочами! Сидят, понимаешь, постреливают, на нас пялятся!.. В общем, пойдешь ты! Только учти — опять ни с чем вернешься, винтовку отберу. Нам снайперы для дела нужны. Цирковых артистов пусть другие готовят!

…Пришли мы С Осадчим в его роту, когда уже заря заниматься начала. Время подходящее. А ждать — терпения нет ни у меня, ни у него.

— Вот, гляди в бинокль, — говорит Осадчий. — Самое лучшее для тебя место будет под той копной. Давай, ползи туда! До нее метров пятьсот, а от нее до фрицев — не больше двухсот, а то и сто пятьдесят. Так что прямо напротив их наблюдательного пункта заляжешь, все как на ладони, только прицеливайся и коси их, гадов! Вчера лучших наших ребят так просто, за будь здорово, уложили. Такого одного парня убили… Эх! давай, ползи. Покажи им…

Я и двинулся по-пластунски. С полкилометра прополз, в самом деле возле копны очутился. Только копна эта вблизи оказалась совсем плевая. Ненадежное укрытие. Лучше в бурьяне прятаться — не так в глаза бьет. А тут — один стожок на всем поле. Дурака, думаю, свалял. А уходить — поздно. Залег я под этой копной, осмотрелся. Ну, думаю, послал меня лейтенант на верную смерть! До гитлеровских укреплений метров всего сто пятьдесят, на фланге — холмик. Это и есть наблюдательный пункт. Они-то замаскированы, а моя копна оттуда простым глазом видна, лежу под ней, как черепаха, — голову спрячу, ноги видны; ноги спрячу — голова видна. Д-да, думаю, один выход — быстрота действия, стрелять так, чтобы опомниться не успели. Но долго на этом тоже не продержишься — кругом открытое поле, налево реденький лесок, только до него не доползешь; а направо — бурьян, не то чтобы густой… Только и всего! В бурьяне, метрах в ста от меня, убитый солдат лежит. Вот и все укрытие! А мне такое укрытие не нужно; из-за этого убитого мне совсем тошно стало — очень уж похожая получилась картина с той, которую мы с Вет-вицким видели! Ну все как там — и копна, и труп, и винтовка. Как бы мне вторым не оказаться! Прямо перед глазами — тот парень. И голос Ветвицкого слышу: «Совсем неопытный, верно, парнишка был — гнезда даже не сделал… думал, не увидят его за этой копной!»

Зарылся я, как мог.

Ждать — дело всегда трудное. В комок сжался — голову в колени, пятки к спине, хоть в вещевой мешок меня засовывай! Глаз е холма не свожу. А время тянется!..

Солнце взошло. Вижу — идут как будто. Над холмом четыре точки появились — каски. Так и есть — поднимаются целой компанией. Как на прогулку вышли. Только они получше видны стали, я послал им три пули одну за другой. Первая достала того, что шел впереди; а две — никого не задели, или я не увидел, потому что всю компанию как ветром сдуло — тоже быстрота решила!..

«Плохо! — думаю. Трое ушли, кто-нибудь да заметил, откуда стреляли». Опять жду. Теперь уже жду, когда по мне миной ударят. Полчаса сижу. Тишина. Час проходит. Ничего! Я ободрился — значит, не заметили.

Сколько можно в одну точку смотреть не отрываясь? Глаза устают. Я в сторону глянул — на лес, потом на поле.

Опять за холмом четыре каски приподнимаются — осторожно, с опаской… Укрытие там у фрицев, верно, вырыто было. Отсиделись и решили выходить. По одному поднимаются — цепочкой. Я решил тактику менять — не первого, а последнего снял. Те, что впереди, сначала не заметили. Потом один оглянулся. Я и его. Остальные как сквозь землю провалились.

Ладно, думаю, шабаш! Троих снял. Солнце уже над головой стоит, значит, половина дня прошла. А сам думаю: «Ударит сейчас по копне миномет — вот и конец…»

Опять время ползет, а фрицы молчат. Что такое? Выходит, не уверены в том, откуда стреляли, боятся ударить не туда и дать мне возможность уйти за дымовой завесой. Так и есть. Верно, выжидают, когда я шевельнусь — выдам себя. Правильно я сделал, что в последнего, а не в первого стрелял! И тут же — другая мысль: «Уходи! До ночи они все равно ждать не будут! Копна эта у них на примете, играют они с тобой, как кошка с мышью. Рискни — бросайся в бурьян!.. До леса далеко — туда не смотри, а до бурьяна — рукой подать. Скользни в него.

Я оттолкнулся и стрелой — в бурьян. Спасло меня то, что я там сразу в канаву попал. Она так заросла, что я ее раньше не заметил. Вот по ней я и ушел. Вовремя ушел — не успел и двадцати метров отползти, как по копне ударил миномет. Остался бы — все! Ну вот, ползу и поверить не могу, что ушел. Сзади — дымовой заслон. Немцы наугад уже бьют. Канава хоть и узкая, а как раз по мне. Быстро пробираюсь. Так и дополз до того места, где солдат убитый лежал.

Лежал он поперек — дальше нет дороги. Тут, думаю, и буду ждать ночи! Задание выполнил, теперь буду лежать не шевелясь, а ночью, может быть, и уйду. На мертвого стараюсь не смотреть, глаза отвожу… Передо мной только его почерневшая от крови гимнастерка и восковая рука. Боюсь чего-то, а как будто меня толкает — «Посмотри!» Я и посмотрел. Приподнял голову, взглянул в лицо… и качнулось передо мной небо, перевернулась земля. Это был Володя.

Как я вам о нем расскажу? Душа у него настоящая была. Человек настоящий. И джигит настоящий. Есть такие люди, с которыми всем легко. Володя был таким. Скажет что-нибудь — всех насмешит! Много он интересного знал, и, как начнет говорить, — заслушаешься. С ним и сам умнее становишься, больше понимать начинаешь… А пел как! С таким бы голосом ему в Москве в Большом театре выступать. Знаменитым певцом мог сделаться. А стал он ротным запевалой. Там мы с ним вдвоем и шагали впереди роты. Артисты к нам два раза приезжали с концертами, так все бойцы говорили, что им далеко до нашего Лебедева.

И вот увидел я его мертвого. Пуля пробила ему шею возле самой ключицы. Как степного коня свалили! Лежит навзничь, голова закинута, на губах кровь. Волосы от крови почернели. Одна только светлая прядь осталась, надо лбом… А глаза широко открыты — светлые-светлые… прозрачные, как стекло, и смотрят прямо на солнце.

Не мог я себе простить, что боялся в его сторону смотреть, что рядом с ним лежал и глаза отводил. Забыл и про смерть, которая весь день меня караулила…