— Богатая, — сказал Егор.
— Вместительная, — поправил Климов.
— Для нас это важнее, — добавил я. — В богатую карету хозяин типографии может не поместиться. Во вместительную — поместится вместе с будущими заказчиками.
Рогов посмотрел на высоту колёс.
— На поворотах держитесь.
Прасковья Ивановна появилась из жилой половины со шляпой в руке.
— Перчатки.
Я показал обе руки.
— Уже при мне.
— Наденьте в карете.
Она подала шляпу, затем ещё раз провела пальцами по плечу мундира. Работники наблюдали. Отступать от публичной уверенности уже не позволяли ни мундир, ни карета, ни Прасковья Ивановна, которая в последний миг поправила мне воротник.
— До понедельника, господа, — сказал я. — Яков Осипович, закрывайте в обычный час. Следующую неделю начнём с заказов либо с нового способа их искать.
— Лучше с заказов, — ответил Климов.
Я вышел во двор. Лакей держал дверцу. Парамон Ильич сидел по ходу движения и занимал свою половину сиденья вместе с правом распоряжаться поездкой. Чёрный фрак плотно сходился на его груди; под ним виднелся белый жилет. Белый галстук был завязан тщательно и немного туже, чем требовало удобство. Через жилет проходила знакомая тяжёлая цепочка часов. Парамон Ильич надел светлые перчатки, но одну уже снял и держал в руке. Даже на губернский бал он ехал с рукой, готовой проверить бумагу, деньги или исполнение обещания.
Анфиса Парамоновна сидела напротив отца. Поверх платья лежала лёгкая вечерняя накидка, раскрытая у груди. Под ней виднелся светлый шёлк с мягким серебристо-голубым отливом. Плотный лиф спускался к талии острым мысом; широкая юбка занимала оставшуюся часть сиденья и ещё немного пространства, которое каретный мастер, вероятно, предназначал для ног пассажиров. Низкий вечерний вырез смягчала полоса тонкого тюля. Короткие рукава открывали белые перчатки выше локтя. На шее лежала одна нитка жемчуга. Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади; среди тёмных прядей виднелись небольшие жемчужные булавки. Закрытый веер она держала поперёк колен.
За неделю я видел Анфису Парамоновну в трёх платьях и при каждой встрече получал новое доказательство финансовых возможностей её отца. Парамон Ильич вкладывал деньги в безопасность, дом, образование дочери и ткань. Последняя занимала в карете больше всего места и потому лучше остальных поддавалась наружной оценке.
— Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Садитесь. Время идёт.
— Вижу, решение принято окончательно.
Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.
— Карета уже выехала, — сказала она. — На этом этапе отказ потребовал бы открыть дверцу.
— Парамон Ильич предусмотрительно остановился у моего крыльца. Здесь вас могли бы услышать работники.
— Тогда отец объяснил бы им пользу губернских балов.
— Польза есть, — сказал Хлудов. — Пригласили — надо ехать.
— Исчерпывающая программа вечера, — заметил я и поднялся в карету.
Лакей закрыл дверцу. Кузов качнулся под моим весом. Я устроился рядом с Парамоном Ильичом, стараясь выполнить распоряжение Прасковьи Ивановны и сохранить рукав в отдалении от дверцы. Юбка Анфисы Парамоновны уже заняла пространство напротив. Колени пришлось поставить под углом, который губернский мундир считал неподобающим, а карета — единственно возможным.
Парамон Ильич постучал в стенку. Карета тронулась. Рессоры приняли первый толчок, колёса загрохотали по камням двора, затем звук стал мягче на улице. Через стекло я увидел Егора у окна. За его плечом стоял Климов. Рогов остался возле пресса, хотя голову повернул к воротам. Отъезд хозяина в богатой купеческой карете выглядел убедительнее всех моих речей о будущем типографии. Оставалось вернуться с заказом и не дать картине испортиться задним числом.
Парамон Ильич осмотрел мой мундир.
— Подходит, — сказал он.
— Прасковья Ивановна пришла к тому же заключению после проверки каждой пуговицы.
— Пуговица оторвётся — заметят.