— Мундир и жилет достаньте. Рубашку тоже. Перчатки где?
— В спальне.
— Сапоги поставьте возле сундука.
— Я как раз собирался спросить, сможете ли вы…
— Смогу.
Вопрос лишился окончания за отсутствием практической пользы. Прасковья Ивановна уже распределила мою одежду по завтрашнему утру и теперь ожидала только исполнения распоряжения.
— Мундир недавно чистили… чистил, — сказал я.
— В собор ходили?
— Он успел испортиться?
— Пыль на плечах. Воротник освежить. Пуговицы проверить.
Она взяла скатерть.
— После ужина всё положите на кресло в спальне. Утром приду раньше.
— Насколько раньше? — спросил я.
— Настолько, чтобы вы успели одеться.
Прасковья Ивановна посмотрела на меня, затем на билет.
— Самостоятельно к ужину приходите. Через четверть часа поставлю.
Она вышла. Я остался перед запиской Хлудова и приглашением губернского предводителя. За одну неделю вокруг моего появления на балу успела сложиться целая инфраструктура: князь обеспечил билеты, Парамон Ильич — карету, Прасковья Ивановна — одежду. Мне оставались разговор, знакомство и несколько часов общественной жизни, которые следовало превратить в брачный проект и, желательно, в рекламу типографии.
В субботу Прасковья Ивановна пришла раньше обычного. Я услышал её в передней ещё до завтрака: открылась дверца шкафа, по полу прошла щётка, затем в спальню внесли сапоги, уже потерявшие следы вчерашней пыли. Парадный мундир висел на спинке кресла. Рядом лежали белая рубашка, жилет, галстук и перчатки. Весь комплект занимал половину комнаты и сообщал, что губернское общество ожидает от меня значительно большего порядка, чем типография.
За стеной тоже начался рабочий день. Звон литер возник один раз, затем уступил место шагам. Климов прошёл через мастерскую и через несколько минут вернулся обратно (я узнал его шаги). Егор дважды пронёс вдоль окон небольшую стопку бумаги. Рогов вышел во двор, постоял у сарая и вернулся к прессу. За неделю люди успели привести в порядок всё, до чего добрались руки. Теперь порядок требовал постоянного подтверждения.
Я позавтракал и прошёл в контору. Хозяйственные книги лежали на столе, рядом стояла чернильница, в ящике хранился билет. Можно было провести субботу за цифрами и дать работникам ещё один день на изучение чистоты мастерской. Вечером предстояло отправиться в помещение, где соберутся почти все состоятельные заказчики города. Поэтому я открыл книгу расходов, посмотрел на последнюю сумму и закрыл её снова. До бала она всё равно не улучшилась бы.
Прасковья Ивановна вошла после обеда и положила на стол чистый платок.
— Одеваться пора через час.
— Карета будет ближе к вечеру.
— Мундир тоже будет ближе к вечеру, если вовремя начнёте.
Она унесла со стола пустую чашку и вышла. Я посмотрел на закрытую дверь. Семнадцать лет публичных выступлений приучили меня к расписаниям, где каждая минута имела владельца. Прасковья Ивановна освоила ту же систему без календаря, совещаний и отдельной должности координатора. Разница заключалась в том, что её распоряжения действительно исполнялись.
Через час она вернулась за мной. Рубашка уже ждала на кровати. Прасковья Ивановна проверила воротник, провела пальцем вдоль манжеты и подала жилет. Я оделся, завязал белый галстук и потянулся к мундиру.
— Стойте, — сказала она.
Щётка прошлась по плечу ещё раз. Прасковья Ивановна осмотрела ткань возле пуговиц, сняла с рукава нитку и отступила на шаг.
— Теперь надевайте.
Мундир сел привычно. Высокий воротник сразу напомнил телу о молебне и потребовал держать голову в положении, одобренном государством. Я застегнул пуговицы. Прасковья Ивановна поправила нижнюю, затем проверила остальные. Подала мне перчатки и занялась галстуком. Узел, который я считал вполне приличным, получил два новых движения и стал выглядеть лучше. Публичная уверенность часто зависела от деталей, которых публика не замечала. В прежней жизни к ним относились свет, звук и правильно посаженный пиджак. Здесь судьбу впечатления решали нитка, щётка и Прасковья Ивановна, державшая меня за воротник.