— Софи…
Прежде, чем я успела найти новые аргументы в пользу отступления, она исчезла. Даже не прыгнула — растворилась в воздухе, и через мгновение снизу донёсся чистый, хлёсткий всплеск. Её голова показалась среди изумрудной пены.
— Догоняй! — крикнула она, и это было не приглашением, но приказом — тому старому, довоенному существу внутри меня, которое ещё помнило вкус свободы.
Я закрыла глаза, но не от боязни высоты — от страха перед собственной окаменелостью. Вдох — проглотила ком в горле. Выдох — выпустила всё, что держало: контроль, осторожность, вес всех своих мёртвых. Три… Два…
… Ноль.
Падение было короче, чем я думала. Мир перевернулся и сжался в ледяной, оглушающий комок. Вода ударила, выбив из лёгких остатки воздуха, но инстинкт, древний и могучий, уже работал — я вынырнула, отчаянно хватая ртом жгучий, солёный воздух, а рядом возникло её лицо, мокрое и сияющее.
— Не бойся утонуть, море само понесёт тебя, — говорила Софи, придерживая меня под руку. — Тебе нужно лишь вдохнуть полной грудью. Если станет тяжело — просто ложись на спину. Доверься морю… Доверься мне.
Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, и уставилась на цель — серо-зелёный столб маяка, указующий в небо. Я поплыла — а вернее, стала пробиваться, рубя воду, как густые заросли джунглей. Ветер, тот самый степной сквозняк, стал невольным союзником, подталкивая в спину, а Софи плыла рядом — не помощник, но проводник. Её тело рассекало воду с такой врождённой, небрежной лёгкостью, что мне стало стыдно за свою металлическую неуклюжесть. Она была частью этой стихии, а я — непрошенной гостьей…
Вот и стена. Скользкая, облепленная мягкими водорослями и хрустящими ракушками. Я цеплялась, срывалась, чувствуя, как мелкая рыбёшка щиплет ступни, пробуя на вкус чужеродный металл. Паника, липкая и знакомая, начала подбираться к горлу. «Не смогу… Не влезу…»
И в этот момент железная хватка сомкнулась на моём запястье, без спроса — просто забрала. Софи одним рывком втянула меня в узкую каменную пасть окна и уже стояла где-то внутри, в темноте.
Я рухнула на камень в оконной нише толстенной стены, давясь смесью солёной воды и облегчения. Внутри царили полумрак и гулкое, пещерное эхо, а вода внизу была странно неподвижной, как ртуть в чаше.
— Ты чего? — Её перевёрнутое лицо нависло надо мной. — Надо было нырнуть, там внизу вход — точно такое же окошко!
— Растерялась, — выдохнула я. — Плаваю я, как топор. И зачем вообще за тобой попёрлась…
— Пойдём наверх, там не так ветрено, — предложила Софи и скрылась в тёмном пролёте.
Я послушалась, опустив ноги на шаткую, скрипучую винтовую лестницу. Каждая ступенька была испытанием на прочность — и её, и мою. Ржавчина осыпалась под ногами, металл стонал, а я шла, шепча про себя заклинание-заговор, обращаясь к самой конструкции:
«Держи, соломинка. Держи, пока я не разучилась держаться сама…»
И она держала.
Мы вылезли на самый верх, распахнув люк, который взвыл от неожиданности. И замерли.
Площадка опоясывала стеклянную громаду бывшей световой камеры. Мы стояли на краю мира — на краю всего.
Софи шагнула вперёд, а я так и застыла — не из-за высоты, но от того, что внизу были сразу три мира. Слева раскинулся пляж с цветастыми зонтиками, как будто кто-то рассыпал конфетти; справа — обломки затонувшей прибрежной полосы, серые, как зубы мёртвого кита; а посередине — море, которое не выбирает, кого поглотить.
«И я тоже ничего не выбираю», — мелькнула мысль. — «Я — граница, трещина между этими мирами. Ни там, ни здесь».
Со стороны гор на берег неумолимо надвигалась необъятная грозовая туча, предвестником которой был лихой степной ветер. Иссиня-чёрные прожилки в ней зловеще вспыхивали скрытыми глубоко во чреве молниями, а холодный ветер усиливался и колотил порывами в бока застывшего каменного исполина, оставшегося в полном одиночестве посреди волн.
Тело дрожало мелкой, неукротимой дрожью — и от холода, и от напряжения. На макушку упала первая капля — тяжёлая, как свинцовая слеза, предвестница потопа, который смоет и маяк, и нас вместе с ним. Соль щипала губы, резала глаза и кожу под повязкой. Под тучей темнели, скрываясь в маревой мгле наступающего ливня, сизые облезлые остовы затонувшей цивилизации. В акватории пляжа слева шныряли гидроциклы, на ярких катерах экипаж сворачивал последние метры тросов, принимая на борт пассажиров-парасейлеров.
— Это моё любимое место! — перекрикивая ветер, Софи открыла дверцу камеры. — Когда-то мы с ребятами часто сюда плавали!
Внутри пахло сыростью каменных стен, солью и старым железом. Мы взобрались на пластиковый подоконник возле стеклянной стенки.
Софи стучала зубами от холода — а, быть может, от слов, которые ещё не сказала, — и её мокрые слипшиеся локоны дрожали в такт. И я изо всех сил обняла её — потому что мне нужно было отдать ей тепло своего тела. Потому, что иначе мои руки сомкнутся на её горле — так велика была моя ярость от этой своей беспомощности, что ударила в темя. Прижала её голову к своей груди, спрятала в своих объятиях — ведь другого дела для железа не осталось. Как и другого места — для Софи. Ведь если смотреть ей в глаза сейчас — я увижу в них собственное отражение: чудовище, притворившееся человеком.
Сквозь мутное стёклышко я смотрела на едва различимое белёсое пятно прогулочной яхты, ползущее вдоль горизонта. Внутри камеры темнело — туча уже скрыла Солнце и разворачивалась над нами во всю ширь; последние блики на россыпи огромных диодных фонарей, укоренившихся посреди небольшого помещения, гасли и растворялись.
Что-то неуловимое шевелилось в душе, необъяснимое — какая-то огромная и яркая истина, уже готовая показаться из-за плотной завесы тайны. Чувство ширилось, росло и вдруг вырвалось наружу трепетом сердца и застывшими на глазах слезами.
Я чувствовала рядом с собой душу, которая отчаянно хотела породниться, которая билась о мою, словно птица о стекло. А я делила с ней самое простое, самое первичное и единственное, что у меня было — тепло собственного тела.
В это мгновение, возле человека, который хотя бы попытался вдохнуть в меня жизнь, вдруг всхлынуло понимание: я потратила всю свою короткую жизнь на то, чтобы готовиться к смерти. Но мой самый жестокий поступок — прямо сейчас. Я заставила её полюбить призрак — тень от человека, которого когда-то убила в себе — и этот призрак теперь питается её жизнью, её теплом…