Но вот, контрастом всей этой мишуре, передо мной возникло спасение — тихий трёхэтажный дом с аркой. Оазис спокойствия среди базарных криков. За аркой открылся дворик-колодец, прохладный и уютный; с одной стороны — брошенные машины, с другой — стройные шеренги горшков, клумб и баночек с рассадой. Тоже жизнь, но другого сорта — ухоженная и тихая.
А ещё музыка. Она лилась сверху, со второго этажа. Не бит, не рёв и не грохот — настойчивая, живая виолончель и пронзительная скрипка, что сплетались в нервный, трепещущий узор, который бился в такт моему собственному беспокойству. Я поднималась по мраморным ступеням, и звук нарастал, обволакивал, становясь почти физическим. Смычок водил по моим собственным нервам.
Миновав пролёт, я увидела человека. Щуплый и белоснежно седой, он сидел спиной ко мне в кресле-качалке у планшира, который отделял затенённую галерею второго этажа от внешней стороны дома, выходящей на аллею. По ту сторону дороги над одноэтажным коттеджем открывался вид на синюю полоску воды — далёкую, недосягаемую, как сон, отделённую от нас плешивыми увалами и низкими разноцветными домиками.
Музыка подошла к кульминации, к тому болезненному, прекрасному разрыву, после которого может быть только тишина… и на самом высоком, удушающем звуке — оборвалась. Портативная колонка, стоявшая на столике возле кресла, смолкла. Человек же повёл плечами, кресло скрипнуло, развернулось, и из тени на меня уставились два бледных, внимательных водянистых глаза.
— Ноябрь, — слабым старческим голосом произнёс человек. — Не правда ли, прекрасная музыка? Рихтер написал её полтора века назад, а она до сих пор берёт за душу.
— Да, очень сильная композиция, — согласилась я, разглядывая незнакомца.
— Ты знаешь, про что она? — спросил он и испытующе уставился на меня.
Лёгкая рубашка с коротким рукавом обнажала тонкие морщинистые руки, аккуратные серые брюки со стрелками дополнялись светлыми летними туфлями. Рядом, на дощатом столике, возлежала трость.
— Наверное, про старость, — ответила я первое, что пришло в голову.
— Какая старость, дурёха?! — проворчал он. — Она про быстротечность жизни. Про то, что её нужно посвятить чему-то бо͐льшему, чем набивание брюха… Что ты на меня так уставилась? Никогда стариков не видела?!
— Я видела много стариков. — Я вдруг вспомнила дядю Ваню и его «Виатор». — Один из них даже переселился в тело робота, чтобы ещё немного покоптить наш воздух.
— Трусливый человек, боящийся принять свою судьбу, — фыркнул он. Потом окинул меня взглядом прозрачных глаз с ног до головы, прищурился и заметил: — Я не видел тебя здесь раньше. Как тебя зовут, девочка с железными руками? И что ты тут делаешь?
— Меня зовут Лиза. Я пришла к подруге, но её пока нет дома. — Я машинально нашарила в кармане пару карточек. — Она оставила мне свой ключ.
— Ключ оставила, значит… Тогда дуй вниз, во двор, раз тебе нечем заняться. Поможешь дедушке — всё равно бездельничаешь. — Он в нетерпении уставился на меня. — Ну, что стоишь столбом?! Человеческого языка не понимаешь или у тебя модуль-переводчик сломался?
Развернувшись, я ссыпалась вниз по ступеням и вышла на середину двора. Старик уже стоял и смотрел на меня, облокотившись на перила балюстрады. Он вытянул костлявую руку и указал пальцем на дальний угол двора, за одну из машин.
— Вон там зелёный шланг, бери его… Теперь открывай краник в стене. Да не этот, дурочка с переулочка! Левый! — каркнул он, и мне вдруг захотелось облить водой его самого. — А теперь поливай. Гвоздикам и гибискусам — побольше… Цветы не повреди, бестолковщина! Лантанам воды поменьше, они не жадные…
Интуитивно я поделила для себя весь дворовый гербарий на цветы и кусты. Старик же зорко следил за мной и покрикивал, если я вдруг делала что-то не так.
… — Это не гацания! Гацания — жёлтые, а красные — это пеларгония! Вот же разиня! И чему вас только учат в школах!
— Не надо на меня так орать! — возмутилась я, борясь с желанием окатить прохладой вздорного деда. — В школе меня не учили названиям всех цветов этой планеты!
— Сейчас в школах учат стакан до рта доносить да зад подтирать! — парировал он. — Остальное молодёжь на улицах добирает… Ну что, здесь закончили? А теперь сделай напор побольше и вон тех, за калиткой, порадуй. С кустами поделись, с деревьями!
Выкрутив кран, я встала в проёме калитки и открыла клапан на оконечнике шланга. Вода широким веером понеслась над землёй, окропляя колыхавшиеся на тёплом ветру заросли, одаряя их влагой.
— Вот так! Не скупись, раздай всем жаждущим! — торжествующе кричал дед.
Облив наконец все близлежащие заросли и деревья, я вернулась во дворик и поднялась на второй этаж. Дед снова сидел в своей качалке и что-то сосредоточенно записывал мелкими, убористыми буквами в большую тетрадь в красном кожаном переплёте.
Увидев меня, он положил блокнот и спросил:
— Так кто твоя подруга?
— Софи Толедо, — ответила я.
— Ага, ясно, ясно… То к ней мальчики ходили, а теперь вот — девочки. — Он наморщил лоб и покачал головой. — Спасибо хоть, что не урод какой-нибудь бесполый или чернозадый любитель халявы.
— Вам чем-то не угодили чернокожие? — спросила я.
— Их стало слишком много. Но это только полбеды. — Лицо его выражало сожаление и горечь. — Настоящая беда в том, что они здесь чувствуют себя как дома, а ведут себя так, будто это поляна для пикника, которую можно засрать и отправиться дальше… Вчера соседку Инес обступили, требовали денег за «выезд». За выезд из собственного двора! А сын Гильермо, мой крестник, на той неделе попал в больницу. Не угодил им взглядом. — Губы старика сжались в гневную полоску. — Они срут там, где едят, обижают и унижают наших женщин, а убирают за ними наши мужчины — коренные жители, посрамлённые и раздавленные собственной властью… А, ну его к дьяволу…
«А разве это не ваше поколение продало им эту поляну для пикника?» — подумала я. — «За дешёвую рабочую силу, за голоса на выборах, за иллюзию экономического роста. За ничегонеделанье. Вы сами открыли ворота… и теперь жалуетесь, что вошли не те гости… Но, конечно, легче винить тех, кто вошёл в открытые ворота, а не тех, кто их открыл».