— И для этого надо рядиться в… это? — Я кивнула на удаляющуюся «вишню».
— А чё? — хмыкнул он. — Во-первых, смешно. Во-вторых, если шандарахнет — хоть амортизация какая-то… Не дошло, да?
Он уже поворачивался, чтобы бежать, когда с улицы донёсся душераздирающий скрежет, глухой «бух» и… овация. Не аплодисменты — именно дикое, животное улюлюканье.
Я вышла из переулка как раз вовремя, чтобы увидеть, как стайка подростков, визжа и гогоча, несётся прямо на меня — и прижалась к стене. Они пролетели мимо, а на асфальте перед помятой легковушкой корчился знакомый плюшевый комок. Из-под него торчали человеческие руки, обхватившие колено.
Из машины тут же вывалился огромный, краснорожий мужчина. Он не шёл — он буквально метался, как раненый бык.
— Алло, полиция?! — Его вопль перекрывал удаляющийся гомон подростков. — Да, опять эти… эти кретины! Да, Сент-Бальдири! Я ему… да я сам не знаю… Дом тридцать девять! Он… он вроде живой ещё!
— Нога… — сдавленно причитал Санчо-вишня, отпихивая от себя плюшевую голову. — Нога, кажись, сломана…
Водитель лишь зарычал в ответ, наматывая круги вокруг своей помятой машины. Я пристроилась в тени дерева, как зритель в ложе, и спустя считанные минуты с небес, с лёгким гулом антигравов, спустился глайдер цвета болотной тины. Из него вылезли двое — в военной форме, но со знаками отличия полиции, — с видом людей, вынужденных разгребать чужой бардак в выходной.
— Санчо Рубио, — без эмоций констатировал один, глядя на плюшевое существо. — Снова?
— Мы… играли, — сквозь зубы выдавил Санчо.
— Родители опять будут в слёзы. Что ты маме скажешь, когда вернёшься домой?
— А чё она мне сделает? — В голосе Рубио зазвенела наглая, отработанная бравада. — Я права знаю!
Водитель вдруг вмешался, срываясь на крик:
— Какие тебе, выродок, права?! — Он рванулся вперёд, и полицейский едва успел вставить плечо между ними. — Вас, падлы, по домам не бьют, вот вы и распоясались! По-хорошему не понимаете!
— Сеньор, успокойтесь! — Голос военного полицейского стал жёстким. — Статья четырнадцать, закон о защите прав детей. Ещё слово — и я вас оформляю.
— Да я… он…
— Вальдес, вызывай скорую, — бросил полицейский напарнику, а затем наклонился к парню. — Санчо, тебе через два с половиной года двадцать один. Все поблажки кончатся. Одумайся, пока не поздно.
— Два с половиной года! — Санчо фыркнул, и в этом звуке прозвучал весь цинизм его поколения. — Да за это время последняя нейронка сменит три релиза! Выйдет пять сезонов «Вечных Ёлок»! Я живу сейчас, старик, а ваше «потом» уже никому не нужно! И я хочу жить в своё удовольствие! И никто мне не помешает, а вас, сеньоры, ювенальная полиция сожрёт без соли. Вот так-то!
Я наблюдала, как у водителя наливались кровью даже уши. Он задыхался, не в силах вымолвить ни слова — ведь система защищала не его, сознательного гражданина — она защищала идиота в костюме вишни… А я вспоминала себя — ту далёкую себя из прошлой жизни, девочку из интерната, которая тоже думала, что «потом» не наступит, что нужно хватать сейчас, потому что завтра тебя могут избить и растоптать… Только вот я не играла — я была занята выживанием.
Следующие несколько минут Санчо сидел на бордюре и охал, схватившись за колено, а полицейские составляли протокол. Компания дождалась прилёта аэромобиля скорой помощи, в который, окутав одеялом, погрузили «вишню» и увезли в неизвестном направлении. Вскоре улетел и полицейский глайдер, водитель сел в машину и скрылся за поворотом, а я осталась стоять, глядя на пятно на асфальте рядом с оставленной одинокой плюшевой головой вишни.
«Вот и весь твой бунт, Санчо Рубило», — подумала я. — «Пятно грязи. Идеальная метафора этой эпохи, что уже обзавелась гимном и эпиграфом…»
Невзрослеющие дети играют в свою игру со смертью, потому что им было скучно. Их жизнь в вывернутом наизнанку мире была настолько безопасна и пуста, что им приходится выдумывать себе адреналин, и самое страшное было в том, что их защищали. Система обнимала их, этих самоубийц в плюшевых костюмах, и шипела на тех, кто осмеливался им помешать.
Они не боялись машин. Они боялись скуки — и это было куда страшнее…
Солнце въелось в яркую синеву неба, словно раскалённая монета, вплавленная в эмаль. Жара стала осязаемой, тяжёлой пеленой — я скинула куртку, и та повисла на плече мёртвым грузом. Коттеджи сменились домами-коробками побольше, и я вышла на проспект.
Он был живописен, как разбухшая в воде открытка — под ногами хрустело битое стекло, а по асфальту на ветру катались иссохшиеся пластиковые бутылки, словно выбеленные солнцем кости. Воздух гудел от какофонии жизни: из машин-дискотек рвалась музыка, из парка в отдалении нёсся визгливый хохот, кто-то пьяным басом орал из окна, сопровождаемый звоном бьющейся посуды.
Навстречу прошла процессия существ в неоновых лохмотьях, размалёванных так, что не понять — маски это или лица. Они обсуждали вчерашнюю оргию с такими подробностями, что становилось стыдно. Мимо пронеслись на грависамокатах трое — задом наперёд, с вызовом глядя на мир, который, как они знали, не посмеет их наказать. Премия Дарвина ждала своего героя, и они рвались в финалисты.
Это была не жизнь, а её яркая, гротескная симуляция, пародия на беззаботность. Я миновала отели, из которых, как из перезрелых плодов, вываливались толпы туристов. За заборами шумели аквапарки — храмы потребления простых удовольствий…
И вдруг я ощутила тихую, едкую зависть, как дым, обжигающий нёбо.
Я завидовала им — только не их веселью, а их незнанию. Их миру, где самым страшным было проиграть в рибблинге или не попасть на вечеринку. Они купались в своём невежестве, как в тёплом море, и были счастливы — они не носили в себе пустынь Пироса, болот Каптейна и леденящего ужаса, что проникает в душу сквозь тьму. Их реальность была плоской, удобной, и чертовски далёкой от моей…
Я шла, и мне вспомнился закон — мой собственный, выведенный в противоположность эйнштейновскому принципу гравитационного замедления времени. Закон ускоренного времени благополучия. Сытная праздность перемалывает дни в пыль быстрее любой гибернации — я хорошо знала это. Я пережила это на ныне погибшей Циконии, где месяц счастья испарился, как капля на раскалённом камне, не оставив ничего, кроме горького осадка соли на губах и чувства, что тебя обокрали…