В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гаранин подвинулся вместе со стулом к сыну, жестами, взглядом стараясь внушить, что доводы его идут от самого чистого сердца, их надо, надо понять, иначе стрясется беда, не минует она и его родного сына.

Сын. Ну о чем мы, батя, еще будем толковать?

Отец. Вот о чем. Хочу тебе покалеченных показать. Председателя «Рассвета» Митягина, к примеру. Посмотри, как постепенно ты лично сам калекой сделал его. Он не плут, не мошенник, не подлец. А вот до подлости по твоей милости докатился.

Сын. Это уж бог знает что.

Отец. Оставь бога в покое. Слушай отца. Ты этого бедолагу Митягина своей фронтовой обстановкой до того довел, что он стал черней чугунка. Глаза у человека просто сумасшедшие. Не может он своим хлипким хозяйством твои боевые сверхзадания выполнить. И чтоб выход найти, пускается вот на какие дела: дай, думает, округлю показатели в сторону плюса, выдам себе аванс, клянусь матушкой родной, что погашу сполна тот аванс, и в самое скорое время. Мне бы только сейчас на ногах устоять, избавиться от угроз, от затрещин. Ну, проследил, как у него честно мысля работает? А на деле человек в болото идет. Раз округлил в сторону плюса, второй, третий и увяз окончательно, горемычный. Покой потерял, страх его гложет, совесть больная мучает, потому что сам понимает — стал обманщиком, подлецом. Вот как ты его душу своим трибуналом искалечил, хребет ему поломал, в болото загнал...

Сын. Я больше не могу слушать эту отъявленную демагогию!

Отец. Демагогия? Э, нет, ты до конца послушай. Не только он, Митягин, в болоте уже по горло увяз, ты, ты тоже со всем своим районом в болоте по колено. Думаешь, я не знаю, что и ты грешишь? Округляешь, округляешь и ты, сынок, показатели своего района в сторону плюса и родной матушкой клянешься, что погасишь аванс. А когда, с кем погасишь? С покалеченным Митягиным?

И так страшно стало от этого вопроса, что театр замер. Аркадий Денисович Ганин не выдержал, встал в своей ложе, хотел уйти. Буянов бросил на него быстрый взгляд, едва приметным кивком головы приказал сесть на место. Ганин сел.

Соколов тоже был на премьере вместе с женой, он был главным защитником и пьесы, и спектакля. По мрачному виду Буянова понял, что скандала не миновать. Не принял Илларион Степанович спектакль. Мало того, уходя из театра, сказал:

— Завтра в десять утра все, кто эту пьесу писал, ставил, рекомендовал, поддерживал, должны явиться на бюро обкома. Может, кое-кому придется расстаться с партийным билетом. И чтобы духу спектакля этого на сцене театра не было!

Надежда Ипполитовна, супруга Соколова, уже дома сказала:

— Ты не находишь, что вместе с этим доморощенным драматургом влип как кур во щи? Что, если Буянов заставит вас каяться в крупной идеологической ошибке?

Соколов, мельком глянув на жену, долго разминал сигарету. Надежда Ипполитовна вырвала у него сигарету:

— Хватит! Пять минут не прошло, как бросил окурок.

Анатолий Петрович опрокинулся на кушетку, сцепив на затылке руки, сказал, размышляя вслух:

— Может, Буянов потому так круто обошелся со спектаклем, что Браташ со своей пьесой наступил ему на больную мозоль? Может, и ему приходит в голову, когда эти три плана с ума его сводят: дай округлю показатели в сторону плюса, выдам себе аванс! Клянусь матерью родной, что погашу сполна, только бы устоять на ногах, не опозориться перед страною. А когда отпразднуем победу, ни минуты передышки, погашать, погашать аванс! Что, если именно в этом он и видит выход? И вдруг на́ тебе, Браташ взял да и подслушал его мучительные думы, мало того, показал, насколько они пагубны...

— Так что же ты об этом раньше себя не спросил? Если это правда, Буянов в порошок вас сотрет. И я не очень уверена, что он неправ. Боюсь, что Браташ в своем этом дурацком разоблачении младшего Гаранина, считай, Ганина, — самый настоящий провокатор...

Анатолий Петрович присвистнул от изумления.

— Видал ты, куда, оказывается, можно хватить? И ведь это говорит неглупая женщина, честный человек. Берет камень и кроет прямо по черепу другого честного человека. Провокатор! Нет, моя дорогая, после этого я насмерть встану за Браташа. Речь тут идет о таких вещах...

— Ну хватит, давай спать. Утро скоро, а у тебя завтра день, жутко подумать. Хочешь, дам порошок, а то ворочаться будешь до рассвета.

— Черт с ним, буду ворочаться.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Буянову тоже не спалось в ту ночь. В соседней комнате плакал четырехлетний внук Тимоша. Сноха и сын, оба врачи, уехали в какую-то свою научную медицинскую экспедицию.

Илларион Степанович поднялся с кровати, пошел посмотреть на внука, с которым возилась его жена Клавдия Сергеевна.

— Что с ним? — хмуро спросил он. Похлопал Тимошу по щеке, приложил руку к его лобику. — Ну, будет, будет реветь. Э, никак температура?

— Нормальная. Только что мерила, — сказала Клавдия Сергеевна, — жалуется на животик.

Илларион Степанович вытащил внука из кроватки, принялся ходить с ним по комнате. Клавдия Сергеевна, горестно подперев щеку рукой, молча наблюдала за супругом. «Целыми ночами не спит уже которую неделю. Как бы с ног не свалился...»

Около тридцати лет живет она с Илларионом Степановичем. Немало тревог больших и малых одолели вместе. Вот и сейчас, похоже, туча наползает...

Работала Клавдия Сергеевна бухгалтером на одном из заводов. Все, кто знал супругу Буянова, испытывал к ней уважение за ее человечность, простоту, скромность; никому не приходило в голову сказать, что она способна хоть в малейшей степени злоупотребить высоким положением мужа.

Тимоша затих. Клавдия Сергеевна хотела попросить мужа лечь спать, но не решалась: понимала она, что значит внук для Иллариона Степановича; иногда придет домой сам не свой, на белый свет смотреть не желает, а Тимоша, розовощекий бутуз, говорун и насмешник, подкатится к нему, и, глядишь, через минуту-другую уже не узнать деда.