В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Клавдия чуть оттолкнула плечом шофера, который возил самого Буянова, уперла одну руку в крутое бедро, а второй выписала замысловатое движение:

— Кати на тялежке своей к распронаядреной матери, а мы и в лапоточках дотопаем!

Но вот появился Буянов.

— По автомобилям, бабы! — весело скомандовал он. — Отныне у вас начинается новая жизнь!

И секретарь обкома все сделал, чтобы женщины Азанщины почувствовали себя на совещании как на празднике. В здание театра, где проходило совещание, был приглашен духовой оркестр, буфеты ломились от гостинцев. Особенно много было баранок. Буянов знал традицию азанцев возвращаться из города домой с низками баранок.

Гремит в фойе духовой оркестр. Светлана Кравцова вместе со студентками пединститута, матери которых прибыли на совещание, делает все возможное и невозможное, чтобы расковать застенчивость плохо одетых, обветренных, загрубелых женщин, молодых и пожилых. И вот уже одна вышла в круг, вторая. К лешему всякое смущение, пусть знают, каковы они — знаменитые азанские бабы! Ничего, что в лаптях, зато какая стать, какая выходка! А голосочки какие! Вот и сам секретарь обкома пустился вприсядку. Не очень лихо у него получается, молодость-то далеко не первая, но зато душа, душа в глазах, в улыбке светится.

Постепенно бабы на совещании действительно оттаяли, заулыбались, повторяя говорочком своим распевным:

— Ну, праздник, ну, чистый пра-а-аздник нам устроили.

Особенно внимательным оказался Буянов к женщинам из Зародного, с которыми пел «Златые горы». Заставил из каких-то бог весть где обнаруженных премиальных фондов изыскать деньги, вызвал к себе торговых работников и сказал:

— Откройте перед этими женщинами в неурочный час магазины, покажите им все, что у вас есть, оденьте, обуйте.

А через день после заключительного заседания Буянов пригласил преображенных зародненских женщин на сцену.

— Вот они, наши азанские красавицы, — поклонился пожилой доярке Дарье Комарковой. — Вот эту я больше всех люблю. — Взял под руку Комаркову, вывел на авансцену. — Вглядитесь все в эту русскую женщину-мать. Отныне ей быть предводительницей всех азанских женщин!

То был великолепный выбор. Буянов не случайно остановил свое внимание на Дарье Комарковой: сумел уловить он, что немногословная женщина эта у себя на ферме обладает какой-то хорошей властью, слушались ее больше, чем председателя колхоза. Умела Дарья Николаевна и солдатку-вдову в горе утешить, и любого загулявшего мужика угомонить; а главное, все на ферме держалось именно на этой неутомимой женщине со строгим иконописным лицом.

Стоит изба Комарковой в самом конце первого порядка деревни Зародное, почти вся завалена снегом. Светятся желтыми глазками два окошечка. За избой недалеко овраг. Перед высоким снежным валом курится пар — это по дну оврага течет незамерзающий ключ.

Из-за снежного вала медленно показывается багровый краешек луны, будто кто-то невидимый, прежде чем заглянуть за снежный вал и разглядеть, что там происходит, осторожно выставляет свой щит. Все больше и больше выступает над снежным холмом медно-красный щит; наверное, скоро и тот покажется... тот самый, кому захотелось затаенно разглядеть избу русской женщины Комарковой, быть может, даже подслушать, о чем она речь ведет с дорогим гостем Илларионом Степановичем Буяновым.

Буянову видно в окно, как выходит из-за сугроба луна. Ему вспоминаются под монотонный журчащий рассказ пожилой женщины его детство, мать... Чудится, что щит над сугробом поднимает кто-то недобрый; может, потому так чудится, что и его крестьянское детство, прошедшее в одной из архангельских поморских деревушек, как и у Дарьи Комарковой, было холодным, голодным. Иллариону Степановичу кажется, что вот так не однажды он смотрел в детстве на медно-красный щит, и ему всегда от этого было жутко. В углу на полатях умирала мать. Может, тот, кто хоронился за зловещим щитом, и дожидался ее кончины...

У Дарьи Николаевны, оказывается, тоже в детстве умерла мать. Вздыхает Буянов. Вздыхает Агафон Тимофеевич — муж Дарьи. Сухонький, с козлиной бородкой, застенчивый, он сидит в сторонке и каждым взглядом, редким, негромким словом своим выказывает глубочайшую уважительность к гостю; не потому оказывает уважительность, что в подобострастие впал, не по расслабленности холопа, ошеломленного вниманием именитого гостя, а по искренней душевной расположенности.

Буянов все смотрит и смотрит на луну, вспоминает беспокойную молодость. Вот он уже не босоногий продрогший мальчишка, которому жутко сидеть у окна и глядеть на такую огромную луну, а чоновец. Тихо крадется по спящей ночной деревне, где укрываются бандиты. Осторожнее, Буянов! Осторожнее, Лара! Так называли его друзья. Еще осторожнее! И почему сегодня опять идешь впереди? Ох и отчаянный ты человек! Вон, гляди, притаился кто-то. Видишь, поднимает щит?

Свистят пули. Мимо! И опять мимо! Ох и удачливый ты человек, Лара! А ну впробежку вон за тот плетень. И еще один бросок. Смотри, по дну оврага течет ручей. Ухнешь в колдобину прямо с разбегу.

Лара Буянов падает в сугроб. Упрямо ползет вон туда, где кто-то настороженно выставляет щит. Не спрячешься! Не уйдешь от Лары Буянова, от самого отчаянного чоновца на всю округу.

Не бережет Лара головы. И все-таки пули свищут мимо да мимо, как будто он заговоренный.

А бережет ли голову уже не Лара, а Илларион Степанович? Берег ли тогда ее, когда кончилась схватка с бандитами и началась с бюрократами, карьеристами, властолюбивыми чиновниками? Подобной нечисти по наследству от прежних времен не так уж мало осталось.

Нет, не берег. Лара жил в Илларионе Степановиче. Чем-то был он поначалу похож на этого симпатичного малого Анатолия Соколова, хорошо, что комсомольский секретарь все время с ним рядом, через годик, другой можно будет перевести в обком, секретарь по пропаганде выйдет. Главное, чтоб у человека на этом посту была живая душа, чтоб питал отвращение к казенщине. Без настоящих надежных помощников ничего не сдвинешь с места в этом отсталом лапотном крае.

Да, надо с чего-то начинать, надо переходить в наступление, и, может быть, именно вот из этой простой избы, вместе с этой удивительной женщиной, у которой такие мягкие, темные глаза и такое строгое лицо, как у схимницы.

Багровый щит все маячит перед глазами, высунулся уже почти наполовину. Выйдут сейчас два волка, встанут по левую и правую сторону щита и завоют. Вот они вроде бы и вправду выплыли из тьмы, застыли черными силуэтами, освещенные багровым заревом. И почему они чудятся, эти сказочные волки? Почему будят какие-то беспокойные мысли? О чем они?

Ах, да, вспоминается, как все было потом, когда жизнь Иллариону Буянову рога пообломала. Как-то постепенно вышло, что позволил Лара рога себе пообломать. Кажется, произошло это, когда работал в органах госбезопасности. Поначалу с бесстрашием Лары-чоновца вставал он на защиту тех, кого обвиняли явно по злым наветам. Не одну судьбу спас. И вот однажды очень жестоко ошибся: все-таки обвели его два матерых врага, усыпили чутье, прикинулись невинными овечками. Такие ошибки даже сами себе трудно прощают чекисты — Буянову простили, во всяком случае на службе оставили; но чувствовал он, что уже меньше доверяют ему, да и сам далеко не как прежде был уверен в себе, с каждым днем становился все более осмотрительным, не лез на рожон даже тогда, когда был абсолютно уверен в своей правоте. Постепенно вполз в душу и притаился там некто осторожненький, кто услужливо подсказывал в минуту сомнений: «Пусть будет, как будет, что тебе — всех больше надо, что ли?!» Тут и начал в душе Иллариона Буянова уступать место неподкупный Лара-чоновец этому осторожненькому с его подлой подсказкой «пусть будет, как будет...».

Странно, оказывается, можно слушать рядом сидящего человека, как вот слушает он Дарью Комаркову, все понимать и в то же время думать о другом, как бы разглядывая самое подспудное в жизни своей, куда не всякий раз пробивается собственная совесть.

Мелькают спицы в худеньких темных руках Дарьи Комарковой, журчит распевный, прозрачный, как ручей, ее говорок:

— Трех сыновей, Ваньку, да Мишку, да еще соловья-соловушку Васятку, так за песни прозвали его, как проводили на войну, так с тех пор уже и не вида-а-али. «Похоронки» пришли. Три «похоронки» одна за другой, вон там лежать за образами. Плакали, пла-а-акали мы со стариком, да и все слезы выплакали.

— Оно точно, — тихим эхом откликнулся Агафон Тимофеевич и поглядел с недоумением и затаенным суеверным страхом туда, где смутно проступали в красном углу лики святых, хотел перекреститься, да вовремя унял себя, склоняясь над зажатым между коленями валенком, который подшивал усердно весь сегодняшний вечер.