В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И действительно, Ирина подходит к зеркалу, мгновение почти враждебно смотрит на себя, чутко прислушиваясь к разговору мужа по телефону.

— Значит, придешь? Через полчаса?!

Ирина все еще из последних сил старается изображать равнодушие, даже достает клубок шерсти, спицы, принимается вязать. Браташ выходит на минуту из комнаты. Когда возвращается, опять видит жену у зеркала — приглядывается к ресницам, что-то быстро, почти по-воровски поправляет, резким взмахом забрасывает волосы в одну сторону, в другую, разглядывает шею. Но вот наконец опомнилась, почувствовав взгляд мужа, смутилась настолько, что потеряла голос.

— Понимаешь, Евгений, обнаружила... — чуть прокашлялась, еще больше смущаясь, что не может овладеть голосом, — обнаружила, что старею.

— Ну что ты, Ира! — бурно возражает Браташ, будто надеясь громким голосом заглушить фальшь, так угнетавшую обоих.

Приходил Боголюбов — заразительно веселый, с неизменной гитарой. Ирина преображалась. Совершенно искренне была нежна с мужем. И настолько ее женские знаки внимания к Браташу были естественны, что он чувствовал, как уползала туча и становилось легче дышать.

Ирина была благодарна мужу, наверное, уверяла себя, что к Валентину Гордеевичу, кроме дружеского чувства, ничего больше не испытывает. И только нет-нет да и задумывалась на мгновение, глядя на гостя с глубоко упрятанным смятением. Догадывался Браташ, что нечто подобное происходит и с Боголюбовым. Он тоже всеми силами совершенно искренне старался выказать свое дружеское расположение к хозяину дома, а сам втайне и стыдился чего-то, и приходил порою в то смятение, которое улавливал Браташ в глазах жены.

Месяца два Боголюбов не появлялся в доме Браташа, избегал встречи и с ним, и с Ириной, ссылаясь на то, что очень занят на заводе.

И все-таки настал в жизни Браташа такой день, который он смутно предчувствовал, но никак не мог себе представить, что ему предстоит его пережить. Пришел домой и увидел Ирину с Боголюбовым. Сидели они в разных концах комнаты, с подавленным и крайне смущенным видом. У порога стояло несколько чемоданов.

— Не пойму, что здесь происходит...

— Мы уходим, Евгений, — едва выдохнула Ирина.

— Куда?!

Произнес это слово Браташ слишком громко, с паническим жестом. Переждал, пока отхлынет от головы горячая волна. Не надо кричать, не надо. Вот если б повод был в тысячу раз меньше, можно было бы и закричать.

Боголюбов уходил от встречи со взглядом Браташа, наконец пересилил себя, глянул прямо ему в глаза, бесконечно виновато.

Ирина низко опустила голову, так, что волосы почти закрыли ее лицо. И когда она заплакала, не вытирая слез, Браташ вдруг рассмеялся. Испугавшись собственного смеха, медленно закурил, протянул портсигар Боголюбову.

— Закурим, приятель! — издевательски предложил он. — Не желаете? Ну, как вам будет угодно. — Громко щелкнул портсигаром, подбросил его, поймал, засунул в карман. — Что ж, чему быть, тому быть. Одна только просьба: посидите здесь, пока я соберу рюкзак. Понимаете ли, хочу первым выйти из этого «благополучного» дома...

В тот же день улетел Браташ на север, к ненцам, прожил там два месяца, вернулся в Новосибирск. Через неделю отправился в Москву, покинув родной город навсегда. Там он и сказал себе, гадая, где ему бросить якорь: «Ну что ж, поеду я, пожалуй, к Есенину».

И вот сейчас, сидя в пустой квартире, Браташ пытался понять, простил бы он жену, если б вернулась она, или нет. Почему-то казалось ему, что с Боголюбовым она не уживется, и если такое произойдет, то тогда...

«А, зачем гадать, что будет тогда! — Браташ пнул чемодан и вышел на улицу. — Пойду-ка я да погляжу местный Кремль, — иронически усмехнулся. — Что там мои треволнения перед вечностью...»

Браташ и вправду заметно успокоился, пока шел до Кремля.

Да, творцы этого архитектурного памятника знали, где его воздвигнуть. Облюбовали высокий мыс в междуречье. Вот он и оборонительный вал, до сегодняшних дней сохранился.

Браташ медленно прошелся по валу, присел на траву, потом приложил ухо к земле, замер... Услышать, конечно, ничего не услышишь, а вот для воображения раздолье немалое: шутка сказать, обнимаешь землю, на которой проливали кровь твои пращуры. Прежде чем приехать в этот город, Браташ перечитал все, что мог найти о его истории.

Тринадцатый век. Первая его половина. Столица княжества еще не здесь, а в пятидесяти километрах отсюда. Князь Юрий мучительно ищет выход, пытается откупиться от беспощадного Батыя. И вот уже собраны в путь десятки подвод с богатыми дарами. Князь Юрий прощается с сыном Федором, именно его он направляет к Батыю: надо остановить врага хоть на несколько дней, сговориться для отпора с соседними князьями, собрать силы. Оглядывается Федор на отчий дом, предчувствуя свою гибель, видит, как бьется на земле молодая его жена, красавица Евпраксия.

И пролилась кровь. Казнил русского посланца жестокий хан и потребовал «...десятины во всем: и в людях, и в князех, и в коних — во всяком десятое». Доходит страшная весть и до Евпраксии: муж умерщвлен, и требует Батый, чтоб ее отдали в наложницы хану.

Высоко ведет крутая лестница терема. Ступенька, еще ступенька. Поднимается в самую верхнюю светелку терема заплаканная Евпраксия с крошечным сыном на руках. Вот и самое верхнее окно. К Батыю? В наложницы? Покориться?! Ни за что! Оглядела Евпраксия в последний раз родную землю и бросилась вниз головой вместе с ребенком...

Да, все это представляется пока смутно, книжно, трудно еще пробиться чувством, а не одной лишь мыслью через толщу веков и вдруг увидеть, словно наяву, допустим, руки Евпраксии, судорожно прижимающие перед гибелью ребенка к груди. Потрясение, решимость, непокорность! Как увидеть это, как почувствовать в лице, в глазах праматери? Не зря же так опоэтизировал народ Евпраксию, рассказывая из поколения в поколение о величии духа ее; как знать, быть может, то был самый первый протест вот здесь, посреди России, ненавистному завоевателю. Впрочем, это было не совсем здесь, чуть в стороне отсюда, в городе Зарайске, а назывался тот город в далекую старину Красным. Но вот поднялась Евпраксия не просто в самую верхнюю светелку терема, а на какую-то символическую высоту и навсегда ушла в легенду. И пусть разбилась, или, как тогда говорили, «заразилась», но зато узнал Батый, как непокорен русский народ, зато и пошло новое название города — Заразск и наконец Зарайск, как вечное напоминание о непокорности насильнику.

Живет и до сих пор город Зарайск. Надо завтра же, послезавтра побывать в нем. Э, мало ли еще здесь следов нетленной истории, которые он, Браташ, должен прочитать с дотошностью самого одержимого следопыта. Зачем? А хотя бы затем, чтобы ощутить вот этот оборонительный вал как порог отчего дома.

...В музее повела Браташа по залам хрупкая девушка с пышной прической каштановых волос и какими-то необычайными глазами: цвет как у рыси, а по выражению — застенчивые, со взглядом человека чуточку не от мира сего. Назвала себя Верой. Видимо, уважала эта девушка людей, которые меньше всего рассуждают о музейной пыли и умеют слышать, как здесь разговаривает своим языком сама история. Блуждающий взгляд Вериных странноватых глаз все чаще и чаще останавливался на задумчивом лице писателя.

— Вот посмотрите, это посох Пересвета, нашего русского богатыря. Был Пересвет в личной охране самого Дмитрия Донского во время Куликовской битвы.

Обыкновенная увесистая палка. А странное дело, дороже, чем разукрашенный драгоценностями жезл.