В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Это кольчуга самого князя Олега, — с таинственным видом сказала Вера и вдруг чему-то улыбнулась. Браташ наблюдает за улыбкой девушки. И улыбка-то у нее блуждающая, лунная.

— Хотите, я вас сейчас проведу по внутристенной лестнице на самую крышу, к куполам Успенского собора? — заговорщически спросила Вера, почему-то прикладывая палец к губам, хотя рядом никого не было.

— К куполам? — недоверчиво переспросил Браташ. — Неужели это возможно?

Ему повезло. Вот они, каменные ступеньки, едва различимые в полумраке. Сколько человеческих ног оставили на них свои невидимые следы, и вот теперь дозволено прикоснуться к этим ступенькам и ему, Браташу; ощущение удивительное, ведь поднимаешься в опрокинутую в прошлое высоту. Представляется какое-то волшебное озеро, в котором отразился этот собор, и ты по воле волшебницы Веры идешь по древним ступенькам в прошлое.

— Строить этот собор начал в тысяча шестьсот девяносто третьем году Яков Бухвостов, крепостной боярина Татищева, — таинственно сообщила волшебница Вера. — Надо сказать, что место это какое-то несчастливое. Сначала стоял тут совсем маленький собор. Его разрушили и стали строить в тысяча шестьсот восемьдесят четвертом году большой. Уже почти закончили, и вдруг в тысяча шестьсот девяносто втором году он рухнул! Представляете себе, что тут было! Разобрали, растащили обломки и начали строить вот этот по образцу московского Успенского собора, но наш размерами побольше, высота восемьдесят три и две десятых метра.

По скрипящим дощатым перекладинам добрались до слухового окна и наконец вступили на железную крышу между синими куполами с золотистыми звездами. Глаза, привыкшие к мраку, ослепил солнечный свет. По небу мчались тучи, и оттого казалось, что собор с его огромными куполами, увенчанными золотыми крестами, стремительно падает. Опять представилось волшебное озеро, — может, вот туда, в его хрустальную бездну, и падает собор, и летит Браташ к пращурам в прошлое.

— Значит, Батый осаждал еще первую столицу княжества?

— Да, вон там, пятьдесят километров отсюда, — не сразу откликнулась Вера, отрешенная от всего на свете, что являл ей сегодняшний день.

— А немцы с какой стороны надвигались?

Вера очнулась не сразу, глянула на Браташа так, будто хотела сказать: а вы кто такой, как вы здесь очутились?

— Фронт подходил уже почти вплотную, вон в той стороне, по линии Тула — Кашира — Михайлов — Скопин.

Батый. Гитлер. Оборонительный вал. Браташ смотрит с огромной высоты на Россию и воздвигает мысленно какой-то особенный неприступный вал от возможных новых нашествий...

Спасибо тебе, зеленоглазая волшебница. Смотри не улети, подхваченная ветром.

— Хан Батый подошел к старому городу в декабре тысяча двести тридцать седьмого года, — опять заговорила Вера, переживая нашествие так, будто оно потрясло ее наяву еще только вчера. — Представляете себе: пять суток жесточайшей осады! Были у Батыя и стенобитные машины, и метательные снаряды с воспламеняющейся жидкостью...

— Так сказать, свой напалм.

— Вроде этого. Пожег, покрушил, порезал все Батый. Все в крови утонуло. На помощь шел воевода Евпатий Коловрат, да опоздал немного. А Батый пошел вон туда, на Москву. Коловрат поглядел, что он натворил, и с дружиной своей за ним вслед. Настиг у Коломны. Был это, по существу, первый на Руси партизанский отряд. Ударил Коловрат Батыю в тыл. Настолько дерзко ударил, что татары в суеверном страхе решили, что это воскресла дружина князя Юрия. У Батыя был прославленный помощник Таврул. Так он его против Евпатия бросил. А Коловрат его мечом до седла разрубил. Но погиб и Евпатий. Всего пять дружинников его остались в живых.. Сам Батый поразился мужеству Евпатия Коловрата. Отдал его тело уцелевшим дружинникам, а их отпустил на волю.

Впоследствии Браташ много раз смотрел на этот Кремль с разных сторон, особенно любил смотреть на него издали в особый час вечерней синевы. И всякий раз казалось ему, что наплывает синева не из пространственных далей, а как бы из прошедших веков Древней Руси. Казалось, что и Кремль приплыл именно только в этот час вечерней синевы, поразив воображение сегодняшнего человека реальностью своих четких очертаний, потому что до сих пор он как бы виделся только в смутных представлениях, возникших из книг о русской старине, из былин да сказок. А исчезнет синева — уплывут опять в прошлое и храмы, и потому надо успеть наглядеться на них, понять, что хотят сказать тебе этим символом предки.

Может, завещают предки этим видением стать выше суеты мирской, возвыситься над всем мелочным, недостойным внимания тех, кто в повседневной жизни своей творит новую историю. Мы, мол, часто, увы, куда чаще, чем ваше поколение, бывали в плену мелких страстей, теряли так много сил на распри, и горько нам было потом, когда наступала Батыя орда и плакали неутешно синеокие жены наши; возможно, именно от их очей и наплывает в вечерний час особая синева. И каждый из вас, где бы ни был застигнут в ту минуту, остановись, проникни внутренним взором в себя и задумайся над ответственностью исторического предназначения твоих современников, а стало быть, и лично твоего; вам ли не жить общими помыслами, людям, у которых нет ни князей, ни смердов, людям самой высокой, единой веры? Об этом до вас и мечтать не могли...

Когда спустились вниз, Браташ сказал Вере:

— А теперь идемте опять в музей. Ведите в зал, где семнадцатый год, революция.

И так прозвучало это у Браташа сердито, что Вера невольно приостановилась, не скрывая своего изумления.

— Не обижайтесь, — уже мягче попросил Браташ. — Это я на себя рассердился. Есть к тому причина...

Долго стоял Браташ перед портретом первого председателя Совета рабочих депутатов большевика Маслакова. Вспоминал отца. Шестилетним мальчиком навсегда расстался он с отцом и матерью. Было это в уссурийской деревне Васильевке. Бывший командир красных партизан, Николай Егорович Браташ, в двадцать восьмом году, будучи крупным партийным работником, приехал с семьей в родное село, заночевал у отца на пасеке. Выследили его белобандиты, перешедшие границу из Маньчжурии. Шестилетний Женя услышал выстрелы в ночи, крик матери. Потом его схватил дед и побежал от пасеки. А позади гремели выстрелы. Вдруг дед медленно присел, уткнулся лицом в землю и упал. «Беги!» — успел сказать он. Женя побежал, затаился в папоротнике. Несколько раз проходили мимо него белобандиты, запомнились слова одного из них: «Все равно найду и порешу большевистское семечко. Мало ли что из него вырастет».

И вот Браташ стоит перед портретом Маслакова, ровесника его родного отца. Взгляд у Маслакова пытливый, будто спрашивает: «Ну что, большевистское семечко, какой подсолнух из тебя вырос, на какое солнце поворачиваешься? Или, может, на луну в потемках молишься?»

Сам придумал за Маслакова бог весть какой заковыристый вопрос, сам и ответил, причем вслух, снова удивив своего гида:

— Нет, не на луну. Пусть мелкие бесы на нее молятся, знаю таких...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Поначалу Браташ внушал себе, что он до поры до времени побудет на позиции созерцателя: не окунуться бы в водоворот сиюминутных страстей; художник все-таки должен глядеть на мир чуть-чуть со стороны, иначе как же он сможет отделить главное от второстепенного.

Но прошло не так и много времени, как он уже подшучивал над собой: ну и в крутой кипяток тебя угораздило.

Началось все со знакомства, а потом и с какой-то скорой и крепкой дружбы с Денисом Денисовичем Ганиным. Потянулся к нему, когда выслушал его выступление на одном из областных совещаний. Вышел старик на трибуну и сказал: