В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Правда, некоторой части зрителей было доподлинно известно, что за спектакль они увидят: и пьесу приходилось читать, и на репетициях присутствовать, и выносить свой приговор после «сдачи» спектакля; между ними началась война уже с самого начала, едва им стала знакома пьеса. Самым непримиримым противником и пьесы и спектакля был начальник областного управления культуры Даниленко.

Браташ приметил, в каком ряду партера сидел Даниленко, и сейчас, даже во мраке, видел затылок его всегда высоко поднятой головы с густой седоватой шевелюрой. Порой Даниленко поглядывал в сторону левой ложи, в которой сидели Буянов и Аркадий Денисович Ганин.

Ну, не сносить тебе головы, думал Браташ, стараясь видеть и то, что происходит на сцене, и как ведут себя люди в зрительном зале, на балконах. Ведь многие догадывались: за Гараниными — отец и сын Ганины, которые присутствуют здесь же в качестве зрителей.

Сын. Ты что же, батя, вынуждаешь меня на бюро тебя за шиворот вытаскивать? А вытащу, не посмотрю на родство кровное, такую кучерявую стружку сниму, какую ни с кого еще не снимал.

Отец. Смотри, как бы я по отцовской памяти кое-что с тебя не снял. Ты знаешь, что у Митягина в колхозе «Рассвет» свиноматки от голоду своих поросят жрать стали?

Сын. Судить мерзавца!

Отец. Прежде чем судить кого-то, давай вот что спокойно рассудим. Кто из вас, Митягин или ты, на прыть хряков ставку делал? Ну, допустим, выдали свиноматки даже сверх нормы поросят, а дальше что? Из них же еще порядочную свинью выкормить надо! А кормовой баланс области вы знали? Кому, я вас спрашиваю, вы вот такую свинью подкладываете?! И я должен молчать? Да я в обком, к самому первому секретарю пойду... Вы же его под такой удар...

Актер делает бесконечно длинную паузу. Браташ чувствует, как у него падает сердце. А пауза тянется. Головы зрителей будто внезапным ветром повернуло в сторону левой ложи: там секретарь обкома, именно к нему собирается идти старый коммунист Демид Гаранин. Да и, считай, пришел. Вот сейчас пришел, на людях, с предупреждением: смотри, тебя подводят! Да что тебя, весь обком, страну в конечном счете подводят, ведь все государство напряженно следит за небывалым экспериментом. И уж раз замахнулись — победы надо добиться. Но не таким способом, каким добивается Аркадий Гаранин. Давай думать, думать, секретарь, давай еще раз пересмотрим все возможные резервы, только реальные, реальные и еще раз реальные, иначе заблудимся в миражах, чудовищно скомпрометируем идею, в которую заставили поверить так много людей.

Пауза тянется. Буянов как облокотился о красный бархат круто выгнутого края ложи, так и окаменел. «Что у него сейчас в голове, на душе? — спрашивает себя Браташ. — Неужели не поймет? А может, он не хуже старика Гаранина все это понимает? А если и не понимает, то другие должны понять, не для одного же Буянова написана пьеса».

Аркадий Денисович Ганин сидит рядом с первым секретарем. Этот ведет себя беспокойно: то откинется на спинку стула, то чуть ли не грудью навалится на бархат ложи. Да, на сцене действует не третий секретарь обкома, а первый секретарь райкома, но кто же из зрителей в старике Гаранине не узнает его отца? Разве спор, который сейчас идет между Гараниными, — это не его спор с отцом? Да что же это такое? До какой наглости докатился этот Браташ! Надо же дождаться конца битвы за три плана. Тогда и только тогда будет ясно, кто прав, а кто неправ. Будет прав именно он, Аркадий Денисович Ганин. А победителей не судят!

Наверное, так или почти так думал третий секретарь обкома, которого в полушутку, в полусерьез назвали секретарем по мясу. Во всяком случае, Браташу не трудно было догадаться, что происходит в голове этого человека, потому что знал суть его ожесточенных споров с родным отцом.

А что думает старший Ганин? Вот сидит он в пятом ряду партера на девятом месте.

Напряженно сидит старик. Широкая спина его неподвижна. Кажется, забылся в думах своих настолько, что не чувствует множества взглядов, с разных сторон устремленных к нему. Наверное, старику сейчас немножко неловко, может, немножко и лестно и очень чудно; попробуй тут усидеть спокойно, если со сцены именно его правду, его беспокойную думу во всенародное услышание оглашают. Страшновато немножко, когда сыну в своем доме такое выдавал, вроде бы и не очень от этого под сердцем холодило, а вот сейчас холодит.

Денис Денисович косит взглядом в сторону ложи, где сидят секретари обкома. Буянов, кажется, мрачнее тучи. Ничего, отойдет. Мужик он умный, правде в глаза смотреть умеет. Гляди, бюро соберет, заставит все досконально проверить.

Окончился первый акт спектакля. Браташ зашел на сцену, спросил, где главный режиссер театра Исай Моисеевич Журковский, постановщик спектакля. Помреж, худенькая, нервная женщина, предчувствуя недоброе, схватилась за голову, кивнула в противоположную сторону сцены.

Журковский, видимо, что-то советовал актеру Рубанюку, спокойно, терпеливо.

Браташ смотрел на этого пожилого человека с четким горбоносым профилем, с манерами, о которых говорят, что они унаследованы от истинных интеллигентов старой школы, и вспоминал, как трудно у них начиналась работа; потом шаг за шагом прониклись уважением друг к другу и к концу репетиций уже совсем стали друзьями.

«Хорошо, что у нас не получилось все наоборот, — сказал по этому поводу Журковский. — Бывает нередко и так: приступают к работе драматург и режиссер в полнейшем взаимопонимании, а перед премьерой уже враги врагами. Впрочем, посмотрим еще, что будет у нас после премьеры».

Браташ подошел к режиссеру и сказал, напряженно улыбаясь:

— Самое главное — оставить еще хоть немного сил на глоток вина после премьеры.

— Не знаю, до этого ли нам будет.

Прозвучал звонок.

— Ну, с богом, — сказал Журковский, легонько подталкивая Браташа в плечо. — Спектакль, по-моему, идет как нельзя на подъеме. Актеры нервничают, конечно, но в пределах нормы. Так что спектакль даже выигрывает...

Зрители покидали буфет, спешили занять свои места. По репликам Браташ понял, что многие ждут скандала. Кто-то даже высказал мысль, что Буянов едва ли будет смотреть второй акт.

Но Буянов терпеливо высидел и второй и третий акты, все такой же неподвижный, непроницаемый.

Вот уже и последняя схватка в споре между сыном и отцом. Зрителю предстоит ответить на главный вопрос, кто же из них прав.

Сын. Пойми, идет бой, а стало быть, должен действовать трибунал. Митягин проваливает боевую операцию на своем участке, и уж, будь уверен, батя, пощады ему от меня не дождаться.

Отец. Трибунал, значит. А ты, надо полагать, его самозванный председатель...

Сын. Почему самозванный?!

Отец. Постой, не дери горло, хотя бой и кипит, но артиллерия, кажется, еще не стреляет. Все слышно и так. Дай-ка попробую кое-что растолковать...