В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Потом и над стариком нежданная-негаданная напасть приключилась. По рукомеслу своему Агафон-то мой еще и‑и-измала плотник. Исстари водилось: занарядятся мужики на постройку какую, топорики наточат, за кушак их сунут и пошли себе на отхожее дело. Потому и назывались отхожники. Ты думаешь, откуда пошло оно по свету, прозвище на мужиков-то наших? Будто бают они, когда отличье свое от мужиков других всяких мест выказать надо: мы азанцы косопузые. Топорок-то, он тяжелый, а в пути-дороге он всегда за кушачком, кушачок-то вниз все тянет да тя-а-анет. Вот по обличию и похоже — мужичок-то азанский как есть косопузый.

— Оно точно, как есть косопузый, — смиренно подтвердил Агафон Тимофеевич и даже потрогал то место ладонью, где, бывало, привычно обвисал на кушаке топор, — прозывали азанских-то наших разэнтаких косопузыми повсюду.

— Война-от идет, мужики все на фронте, бабы одни на полях да со скотиною ма-а-аются. Голодно, да и так уж холодно, окна тряпьем позаткнуты, крыши соломенные коровам скормлены. А тут еще председатель попался, поднял бы его козел на рога. Взъелся он на Агафона моего, да уж так лю-у-уто взъелся. Невзвидел белого света старик мой, заткнул топорок за пояс да и пошел в отхожники...

— Это уж точно, свету невзвидел, — покойно вздыхает Агафон Тимофеевич, как бы утешая покойным вздохом своим и себя, и жену, и гостя: де, мол, было, конечно, горе едучее, а вот теперь — отболело, позади осталось, пережилось.

— Идет себе Агафон от села до села, бабам домишки чинит, ребятишкам опорки подшивает, а ему кто картошечки даст, кто хлебца‑а‑а корочку. И меня он так подкармливал. Побудет денек, что беглый, дома — и опять был таков. А солдат-председатель, слава богу, про него и забыл; не бередит Агафон ему совесть словом своим, а ему и ладна‑а‑а.

А слово-то у Агафона не злое, а совестливое, душевное слово, и вот за него, за доброе слово, беда в оконце-то к нам и постуча-а-ла‑а. Не только топориком солдаткам Агафон помогал, а словом-утехой за столом ли, во подворье ли; бывало, конечно, что и бога на подмогу вспоминал. И наприцелился на него человек непонятный — старик не старик, мужик не мужик, не колхозник, при шляпе, в черных очках, в бороде и уж до того грязнущий, коростой зарос. Почушкиным кличут.

— Было, было такое, — уже далеко не покойно вздыхает Агафон Тимофеевич, продергивая дратву сквозь подошву валенка явно в сердцах.

— И назвал себя тот Почушкин проповедником истинной веры, одним словом, баптист. Агафона моего к себе да к себе ла-а-асково так, братом величаить. А тот и сам доброму слову рад, слушаить и слушаить, поддакнит разочек, другой да и опять себе все слушаить, все понять хочет, что за человек такой с ним повстречался. А тут что ни есть, откуда ни возьмись — цап того проповедника за шиворот люди в длинных плащах, ты, говорят, сякой-разтакой, разэнтакий темный человек — проповедник-антисоветщик. Забрали его, а заодно и Агафона.

— Сектой прозвали меня, способником тому апостолу. — Агафон Тимофеевич робко поднял на гостя чистые, родниковые глаза, поморгал виновато.

— И осталась-то я как есть одна‑а‑а, бог, сверчок под печкой да три «похоронные». Приду, бывало, с фермы, лампу-коптилку зажгу, сяду на чурбачок, на котором Агафон косу клепал, и все смотрю да смотрю на деву Марию, сверчка все слушаю да слуша-аю. Молиться до этого бросила давно, а тут на колени брякнусь да и молюсь все, молю-у-усь, с богом вместе со сверчком разговариваю. А через полгода, глядь-поглядь, Агафон идет, отпустили сердешного. И бог, кажись, меня отпустил, поняла: не в нем утешение...

Буянов смотрит в сумрачный угол, где смутно угадываются темные лики святых, и ловит себя на том, что и у него в душе шевельнулось суеверное чувство, будто ожившие детские страхи взметнулись вдруг. Какая же это мрачная сила.

И что же помогло этой женщине прийти к выводу: «Не в нем утешение...»? Все ближе к сердцу принимает Буянов рассказ Комарковой о ее судьбе, и что-то бесконечно важное в своей судьбе поверяет: не очень благосклонно поворачивалась она к нему.

После того как не удержался в органах госбезопасности, долгое время ходил на вторых ролях: заместитель председателя облисполкома, второй секретарь обкома, постоянно угнетала мысль, что ему не до конца доверяют. Много раз попадал он в сложнейшие конфликтные ситуации, одна туча мрачнее другой над головой его нависали; и часто случалось, что голову свою он все-таки втягивал в плечи, и Лара будто никогда и не жил в нем.

Но вот Буянов стал первым секретарем обкома. Наконец-то ему доверили, что называется, первую роль. И воспрянул духом Илларион Степанович, в нем стал просыпаться Лара Буянов.

Луна поднимается все выше. Уже исчезло сказочное представление о медно-красном щите, не мерещатся больше и волки. Вот уже и не видно из крохотного оконца луны, поднялась в морозном мглистом небе где-то над заснеженной крышей. Скрылась с глаз долой, намекнув о себе в бесчисленных искорках на снегу. Будто затем о себе намекнула безмятежным светом, чтоб напомнить: главное — ясность, душевная пронзительная ясность, не обретший ее да обретет.

Так началось возрождение Буянова. Восемь лет он пробивался до Лары Буянова. И, кажется, вот он, встал в его душе, по-прежнему полный веры в себя и людей, не знающий ни страха, ни сомнений. А на девятый год...

Так что же случилось на девятый год?

Илларион Степанович склоняется над внуком, будто надеясь от него услышать ответ. Спит внук, разметав по-богатырски ручонки. Буяновская порода.

Так все-таки что же случилось?

А случилось вот что: мучительная неделя прошла, и он скрепя сердцем согласился с доводами замминистра о трех планах.

К Главному на окончательный разговор явился далеко не со светлой головой, и сердце его билось неспокойно. Однако с первой же минуты перед Главным изо всех сил изображал непоколебимую уверенность. Что это, доблесть Буянова или бесчестье его, угодничество, боязнь показаться нерешительным, бескрылым человечишком? А не был ли он похож на того самого Курносова, который так смутил его безумным, слепым энтузиазмом?

Сам-то Буянов поспешил расстаться с незадачливым заведующим отделом обкома по сельскому хозяйству: иди поварись в гуще жизни, еще годик-другой поработай председателем колхоза. И странно, Курносова это нисколько не обескуражило: «Есть идти председателем колхоза! Только дайте колхоз самый трудный, где-нибудь в глуши. Кабинетная работа не по мне, хочу на волю!»

Буянову «волю» не предложили. Да и чего греха таить, не желал он такой «воли», в этом он не был похож на Курносова. Уважительный тон Главного, расположительность его подействовали успокаивающе.

«Учти, берешься за это грандиозное дело не ты один, я тоже берусь вот этими руками! — и протянул сильные мужицкие руки. — Надейся на мои широкие плечи».

Как хотелось этому человеку совершить невероятное! Сколько было надежды, уверенности в нем. «Пример нужен! — назидательно убеждал он. — Зажигательный пример! Чтобы сначала все рты разинули, а потом засучили рукава, и за дело!»

Буянов, кажется, сам тогда был готов рот разинуть от удивления, от восхищения перед этим человеком; заговорило пронзительное чувство личной преданности Главному, так что даже где-то уже совсем близко слеза пропекала. Как он, Буянов, мог колебаться? Конечно же это все продумано и взвешено человеком, которому видно с его вышки намного дальше, чем кому бы то ни было. Командующий армией приводит в движение свои войска. Подразделению Буянова, судя по всему, предназначено вести разведку боем.

«Надейся на мои широкие плечи». Эти слова звучат в памяти Буянова вот уже восемь месяцев. Разведка боем подходит к концу. Что же она покажет?

И опять Илларион Степанович склоняется над внуком, поправляет на нем одеяло. А ночь бесконечна.

Вон и луна в окно заглядывает, совсем такая, как тогда, когда первый раз попал в избу Дарьи Комарковой.

Как она там чувствует себя — хранительница его совести? Несговорчивой стала, колючей. От материнской сердечности порой переходит к истинному бунту. Что-то, видно, не совсем укладывается в ее душе. А это такой барометр...