В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Так-то вот, не худо бы нам кое-что выжечь в себе, да еще каленым железом, — сказал Буянов, глядя в огонь. — Да, да, не худо бы...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Квартиру Браташ получил через неделю. Перевез из камеры хранения чемоданы и уехал в Константиново.

В селе, где родился Сергей Есенин, он побывал в первый же день, как только оказался на этой земле. В тот раз добирался на попутной машине, приглядывался к полям, перелескам. Наступала осень. Браташ представлял себе буйные краски дальневосточной тайги в эту пору. Одних кленов больше двадцати пород, и каждый со своим особым осенним цветом — от темно-красного до ярко-желтого. Пунцовые разлапистые листья дикого винограда, розовые мелкие листочки бересклета, похожие сейчас больше на цветы, желтые продолговатые листья маньчжурского ореха, бархата. Бездымное шуршащее пламя осеннего пожара сейчас наступало там на тайгу.

Здесь по-другому. Уж очень все обыденно, скромно. Где же то особенное, есенинское, что должно быть даже в самом воздухе разлито? Скорей бы уж Константиново.

На правом высоком берегу Оки увидел он бесконечно длинное село. Потом только разобрался, что вплотную к Константинову подходит Волохна, а еще дальше село Кузьминское.

Браташ поспешил к дому Есенина, расположенному против церкви, превращенной в зерновой склад. Остановился перед обыкновенной деревянной избой с белыми резными наличниками, замер...

Долго разглядывал Браташ маленькие комнатушки дома Есениных, в котором еще не было музея, — здесь размещалась библиотека. Однако люди делали все возможное, чтоб дом этот все-таки выглядел музеем: на стенах портреты Есенина, его матери, отца, сестер, странички с его автографами. Потихоньку, почти на цыпочках Браташ вышел во двор, в огород, увидел аккуратный амбарчик. А в том амбарчике когда-то писал стихи Сергей Есенин...

Медленно подходил Браташ к амбарчику, открыл дверь так, словно торопился застигнуть немыслимое, что, не дай бог, и прозевать можно.

Тайна. Глубокая есенинская тайна. Удастся ли хоть немного когда-нибудь разгадать ее?

С таким же чувством — не прозевать нечто от есенинской тайны — оглядел огород; когда-то здесь вырубал вишни отец Есенина, подгоняемый нуждой: земли-то нет, а вишнями сыт не будешь, надо сажать картошку. Вот он и рубил вишни...

Браташ повернулся в сторону церкви, вообразил тревожный звон ее, когда вот на этом месте, где стоит крестьянская изба, горел прежний дом Есениных. Было это летом двадцать второго года, как пишется о том в воспоминаниях о поэте. Бушует перед глазами воображаемое пламя, зовут на помощь колокола. Браташ пошел в сторону церкви, оглядел ее со всех сторон. Потом взобрался на холм за церковью: перед ним, насколько хватало глаз, простиралась пойма, искрапленная бесчисленными стожками сена.

Браташ долго любовался поймой, старался нафантазировать себе лунную ночь, костер, деревенских мальчишек с лошадьми в ночном, а среди них будущего поэта, которому однажды набредут слова:

Браташу захотелось прочесть эти стихи вслух, и вдруг он пугливо, почти суеверно оглянулся. Ему представилось, как предостерегающе машет поэт пальцем и мягко, но настойчиво и, кажется, очень недоверчиво предупреждает: «Не торопись».

И странное чувство постепенно овладело Браташом, будто Есенин и вправду, как живой, мог наблюдать за ним, а он страшно боится обнаружить перед ним какую-то свою несостоятельность.

С этим чувством и покинул Константиново. Не пропало оно и во второе посещение родины Есенина. Браташ переправился на лодке с деревенскими мальчишками на противоположный берег Оки, пошел в глубину поймы. Бродил среди стогов до позднего вечера, подошел к реке, ждал оказии, чтобы переправиться в село. Лодок не было. Браташ опять пошел к стогам, забрался на один из них. Вечера уже стояли прохладные. Браташ закопался в сено, долго смотрел на огни Константинова, ждал вечерних песен молодежи — не дождался. Где-то тарахтел движок, покрикивали на скотину бабы, лаяли собаки. Ночь выдалась не лунная, застлали небо тучи, даже дождик накрапывал.

«А ты, что, вечернюю благодать захотел? Ее, милейший, уловить надо, как перо жар-птицы».

Оттого, что было не так уж и уютно, что не подарила ночь ни луны, ни звезд, ни костра в пойме, Браташ почувствовал некоторое оправдание своему вторжению в этот особенный мир, где витала тень Есенина, не так доимчивой казалась мысль: «Ишь чего захотел, подкрасться, застичь врасплох, что имеет отношение, ни много ни мало, к есенинской тайне...»

На рассвете вылез из стога, обрадовался, что распогодилось, долго бродил у прорвы, заросшей по берегам колючим терновником. Что-то хлюпало, бултыхалось в прорве, вода в ней была темной: видать, веками настаивалась на дубовых корягах, колодах.

Подошел совсем близко к воде, всмотрелся в ее тяжелое, что называется, старинное зеркало. Увидел в взлохмаченных волосах сенную труху, подмигнув издевательски собственному отражению, прочел вслух:

И тут же мысленно оборвал себя: «А ну замри!»

Браташ постоял на берегу, разделся и осторожно пошел в воду. Жутковато было ему в этой таинственной прорве, но что-то влекло его плыть все дальше и дальше. Впоследствии он нет-нет да и вспоминал это купание, надолго запало оно в памяти.

Не скоро вышел из воды, несколько раз оглянулся на прорву, словно удивляясь: как ему удалось все-таки выбраться из этого заколдованного омута?..

К полудню приехал Браташ на попутном грузовике в город, зашел домой, побрился, переоделся, оглядел пустынную квартиру. Извлек из чемодана свои амулеты: связку закопченных рогулек из чукотской яранги, двух деревянных божков, чучело совы, диковинную ракушку из тихоокеанского побережья. Все это расставил, развесил по углам.

Открыл чемодан, вытащил фотографию жены. Смотрел на нее мгновение, не больше, сунул опять в чемодан. Поставив один из чемоданов на попа, сел на него, заложив ногу на ногу, конфузливо усмехнулся чему-то, качал головой. Потом подошел к двери и, ернически расшаркавшись, сказал вслух, воображая встречу с женой:

— Прошу вас, Ирина Дмитриевна.

Женился Браташ в Новосибирске на враче Ирине Лисицыной. Год прожили, как ему казалось, самыми счастливыми людьми. Беда на него навалилась совсем неожиданно. Познакомился он с инженером одного из заводов Новосибирска — Валентином Гордеевичем Боголюбовым. Красивым, талантливым был этот человек. С женой у него что-то не сладилось — разошелся. На заводе он был главным конструктором. Браташ написал о нем документальную книгу. Пока изучал этого человека, полюбил его, как брата. Боголюбов был частым гостем в его доме. Ирине он тоже пришелся по душе, но постепенно, по крайней мере внешне, она стала относиться к Боголюбову сдержанней, просила мужа не приглашать его в дом и боялась сознаться себе, что ждет не дождется, когда же он постучится. Хрупкая, с черными длинными волосами, падающими на плечи, она безжизненно роняла руки на колени, и ничем не мог Браташ вывести ее из подавленного состояния.

— Может, Валентина позовем? Гитару его послушаем.

— Как хочешь... пожалуй, пусть придет, — очень стараясь, чтоб прозвучало равнодушно, отвечала Ирина.

Но не так просто было провести Браташа. Уж он-то читал каждый жест жены, каждый взгляд ее безошибочно. Вот встала она, бесцельно переставила керамику на серванте. «Сейчас подойдет к зеркалу», — говорит себе Браташ, набирая номер телефона Боголюбова.