В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Душегуб ты проклятый! Чтоб у тебя руки и ноги поотсыхали, глаза ослепли!

Да еще и еще раз палкой председателя. А тот закрыл голову руками, от ударов увертывался, в великом смущении приговаривал:

— Ты что?.. Не срами, Дарья Николаевна!

А когда наконец остепенилась Комаркова, вошел председатель в гонор, сказал, самолюбиво отдуваясь:

— Я могу и к ответу...

— Ты... меня еще и к ответу?! — задохнулась Дарья Николаевна. — А ну корову спасать, а потом я с тобой еще потолкую!

Толковала Комаркова с председателем уже в коровнике, покрикивала на суетящихся людей, требовала теплую воду, соломенных жгутов, мешковину, сухую подстилку. Сунула в руки Курносову тряпку, приказала:

— Отмывай! Да моли бога, чтоб Пеструха не слегла. Засужу, сукина сына!

Курносов, махнув рукой на свой чистенький костюм, даже не сняв пиджака, отмывал с доярками Пеструху, грозился засудить пастуха.

— Да он едва живой, — сообщила одна из доярок. — Сердце у старика схватило. Как бы к ночи богу душу не отдал.

— Еще только этого не хватало, — испугался Курносов. Был он мокрый и жалкий с тряпкой в руках. — Меня фотокорреспондент из областной газеты замучил, — смущенно оправдывался он, подступая ближе к Дарье Николаевне, чтоб доверительно было и не очень слышно для всех. — Покажи ему, как полевые станы оборудываются, и все тут. Я и укатил с ним на целый день.

Комаркова почти оттолкнула от себя Курносова: дескать, не желаю переходить в разговоре с тобой на короткую ногу.

— А без тебя тут есть люди? Или все, как ты, свистуны?

Вернулась домой Дарья Николаевна уже на рассвете. Всю ночь провела в коровнике, согревая, отпаивая Пеструху. И Курносова спать не пустила, заставила выслушать все, что набредало в сердцах на язык. А через несколько дней отчитала Курносова на районном совещании председателей колхозов. Выслушал ее Курносов терпеливо, с виноватым видом, потом слово взял и так красно стал говорить о Дарье Николаевне, что даже она сама поначалу заслушалась, ну соловей, ох и соловей. А когда Курносов дошел до самой высокой точки, о счастливой доле нынешней советской крестьянки запел, не выдержала Дарья Николаевна, поднялась за столом в президиуме. Помолчала, заставляя видом своим замереть весь зал.

— Ты бы лучше рассказал собранию, как я тебя палкой за Пеструху дубасила...

Хохочут председатели колхозов, и Курносов до слез хохочет, умиленный такой, будто не палкой его дубасили, а по голове гладили.

— Ну, было, было, Дарья Николаевна, другой бы, может, в суд на тебя подал, а я вот...

— Хоро-о-оший, ох какой хоро-о-оший, — протянула Дарья Николаевна и рукой в воздухе разок-другой повела, будто и впрямь послушное дите по голове гладила. — И как это ты умеешь?.. Пороть его надо, а он так подластится, что хоть леденцами его угощай.

— Подожди, Дарья Николаевна, — просит Курносов. — Я о тебе еще не сказал самые главные слова.

— Хватит маслом да медом обмазывать меня! — озлилась Комаркова и даже сухоньким кулачком чуть по столу пристукнула. — Лучше бы хоть в чем упрекнул, неужто я такая цаца, что и слово поперек не скажи? И про счастье русской бабы не тебе петь. Не пряник оно медовый. Помнить бы надо тебе, что было у русской бабы всякое. В войну, случалось, на коровах да на себе пахали, у тысяч баб война мужей навек отняла. Немало горького есть и сейчас. У иных мужики поразбаловались. Пьют, верховодят, блудят напропалую. Вот сейчас всех таких блудней как есть обрисую!

— Ну держись, мужики! — крикнул кто-то в зале.

— Э, вон у одного уже шапка на голове загорелась! — ткнула Дарья Николаевна пальцем в ту сторону, откуда послышалось что-то похожее на «караул». — Сегодня я вас пощажу, только с условием... — Ткнула на сей раз пальцем уже в сторону Курносова: — Прогоните его с трибуны, хватит ему про счастье кукарекать.

Заревели мужики, чуть не ногами затопали. Курносов трибуну покинул, но, пока шел до своего места, все-таки успел выкрикнуть:

— Спасибо, Дарья Николаевна, за упрек! От матери и нахлобучку получить одно удовольствие.

Комаркова от возмущения с первого ряда в президиуме пересела во второй:

— Фу-ты, господи боже мой, ему плюй в глаза, а он говорит божья роса.

Да, всякое было в доле русской бабы. Не Курносову жиденьким голоском петь о ней. А гордиться каждой бабе есть чем. Вот кого ни вспомнит Дарья Николаевна — про каждую такое рассказать можно!

Текут, текут думы, всю жизнь свою далеко просматривает старая, будто речку со всеми ее поворотами. Сегодня у больной Послушницы дума ее все навязчивей на том непонятном пятьдесят девятом году останавливается. Вспомнилось, как им, азанским бабам, в осенний погожий день в Москве оказывали почести.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Встрече азанских женщин в Москве с Главным придавалось особое значение. К ней готовились задолго.