— Это как?
— Купцы обычно спрашивают: почём и сколько. А эти — кто у тебя на камнях сидит и берёт ли кто со стороны в науку.
— Кто спрашивал?
— Трое за день. Двое здешние, третий с Готланда. Торгует воском и клеем.
Восковник.
— Найди его завтра. Я на него посмотрю.
Шастун уткнулся в кубок и начал крутить его в руках.
— Что ещё? — я прищурился.
Ника мне ни о каких проблемах не говорила. Но у волхва явно язык чесался мне ещё что-то сказать.
— Тут такое дело, княже, — он мялся, как красная девка. — Това сказала, что без одобрения княгини она… ну это…
— Това? Служанка Инги? Шастун, ты совсем что ли берега попутал? Она ж тебе в дочери годится.
Он покраснел, но взгляд не опустил.
— Аграфена Ивору тоже чай не ровесница. Да и когда это помехой было? У нас всё полюбовно.
— Денег небось пообещал?
На этот раз он отхлебнул из бокала и отвёл глаза в сторону.
— Эк тебя штырит-то, — изумился я. — Или это с тоски по троим, которых в Киеве пришлось оставить?
— Одно другому не мешает, — пробубнил он.
— Мешает, Шастун! Ты язычник, а Това — христианка. Или ты жениться надумал и у княгини благословения на свадьбу с её служанкой просить хочешь?
— Тьфу на тебя, княже, ты чего такое говоришь-то? Ой, прости! Но это ж и впрямь дурь какая-то! Где я, а где служанка?
— А чего так? Возгордился с больших барышей? Теперь тебе в жёны подавай только владычицу морскую?
— А такие есть? — загорелся волхв. — Аааа! Шутишь, княже! Волхвы не женятся.
— А как же Корней Заболотный?
Он махнул рукой и фыркнул.
— Корней молодой был, дурной. Христианство даже принял тогда, думал — всё, другая у него дорожка будет. А оно, вишь, как вышло. Знать, неспроста волхвы испокон веков бобылями живут.
Он вздохнул так искренне, что я на секунду даже поверил в то, что он по этому поводу прям сильно сожалеет.
А потом он ляпнул:
— Ты ж вот, когда обвенчался с княгиней своей, так и понятно всем стало, что не волхв ты никакой.
Опа! Так и рушатся мифы. А надо-то было всего лишь даже не просто обвенчаться по христианскому обряду, а сам факт женитьбы уже тут всем всё сказал.
Неожиданно. То-то митрополит там так радовался, будто сына родного под венец вёл. Разговоры дурные он пресекал в народе таким образом. Что и на него самого тоже какую-то тень бросали всё равно.
А теперь, выходит, остался на мне только имидж заступника веры? Хорошо это или нет?