— Потом, — ответил я Даниле. — Сейчас пока отдыхать с дороги будем.
Рядом с ним стоял Юрген. Мы обнялись. Потом все увидели позади меня вышедшую из кареты Ингигерду, и поклонились княгине.
Она сошла на лёд вслед за мной и слегка склонила голову в ответ.
За спиной ярла ровным полукругом стояли свеи. Пять десятков — те самые, что осенью пришли с ней из Уппсалы на двух драккарах, ходили потом с нами во Вручий и Киев, а из Киева вернулись сюда вместе с Юргеном. Метки Ника поставила на них ещё во Вручии, и всю зиму я мог слышать их не хуже собственных гридней.
А вот защитных амулетов у них не было и быть не могло. Амулет полагался по ряду, а ряда с ними у меня нет: они клялись королю Олафу.
Ночь прошла спокойно. Никаких нападений, пожаров, волков, мертвяков и прочих неожиданных сюрпризов не было. Но расслабляться я не спешил. Население Ладоги было хоть и сильно меньше, чем в Новгороде, но метки стояли не на всех, и держать под контролем жителей Ника не могла. И это напрягало, с учётом знания того, что тут есть какие-то местные недоброжелатели.
На следующее утро в большой гриднице было тесно, дымно и жарко натоплено. Мои парни занесли в помещение горюч-камень и погасили три жаровни, дым от которых стелился по стенам и потолку, медленно уходя в дыру в крыше. Воздух стал сразу чище и приятнее на вкус. Я посмотрел на Юргена. Тот пожал плечами.
Я действительно не давал ему никаких указаний насчёт повышения комфорта в крепости Ладоги. Моё упущение. Займусь этим в первую очередь после обеда. А то Инга уже вчера вечером мне жаловалась на местный нужник. В Киеве и Вручии у меня всё было совсем по-другому, да и у Ивора в Новгороде тоже уборная выглядела не чета тутошним. А к хорошему быстро привыкаешь. После неудобств дороги хотелось уюта.
Но заботы не ждали. Первым делом я велел вынести стол на середину и посадить за него писца. Речей говорить не стал.
— Ладога с осени мой удел. Осенью за меня тут стоял Ивор Северянин и три десятка моих гридней. Теперь буду говорить сам.
Я кивнул писцу.
— Ряд.
Дружина знала, о чём речь. Осенью Елена уже объявляла условия, и половина ладожан тогда согласилась на словах. Слова эти ничего не стоили: ряд заключают с князем, а князя тут до сегодняшнего дня не было.
Теперь я тут.
Я озвучил вслух княжескую клятву по ряду: корм вдвое против того, что платил Ярослав; оружие и бронь княжьи, а кто со своими — тому надбавка серебром; срок ряда год от Пасхи до Пасхи, а дальше по обоюдному хотению; воля уйти по истечении срока без виры и без укора. Но и без денег на оставшиеся до конца года дни службы. Доля с трофеев, как и у всех моих воев. За предательство князя — смерть. Вопросов с этим никаких не возникло.
Потом я озвучил то, из-за чего в гриднице стало тихо:
— Мой защитный амулет каждому, кто станет за меня по этому ряду. Не в дар. На год по ряду. Потом продляем. Но если уйдёшь — амулет оставишь.
Все заулыбались совершенно искренне. Видели уже, на что мои амулеты способны.
Подходили по десяткам. Каждый называл имя и род, кладя руку на стол. Писец записывал.
Двое отказались. Один старый, из тех, кто ещё Володимиру служил, по старости уже на покой собрался. Второй помоложе, без объяснений. Я велел выдать обоим корм за зиму, лодейное место до Новгорода по весне и записать в дружинную книгу, что ушли честно.
Из ладожской сотни ряд заключили девяносто четыре воя.
Своих я на этом столе не считал. Три десятка, что стояли тут с осени, два десятка, которые Ивор оставил перед Рождеством, возвращаясь из Швеции, и шесть десятков варягов Бьёрна и Олафа, пришедших со мной. Эти в ряде давно, и переписывать их заново было незачем. А свеи короля Олафа мне не подчинялись, и были по сути у меня в гостях, пока Юрген их не отправит обратно в Швецию.
— Теперь по голове, — сказал я, когда писец подсыпал песка на последний лист. — Ладога с прилегающими землями, Волхов до устья и всё, что за ним по варяжскому берегу, — мой северный удел. Держать его будет мой посадник. А посадником ставлю ярла Юргена Амундсона.
Юрген поднялся с лавки. Он знал об этом с осени, ещё с того пира, когда ему сказал Ивор, и всё равно стоял красный.
По гриднице пошёл шум, и шум был не злой. Юргена тут знали давно, пили с ним ещё при прежних посадниках, и ладожанам он был понятнее любого присланного из Новгорода или Киева мужа.
— Посадник держит город, торг, мыто, пристань, суд между своими и все дела со Швецией и прочими землями на Варяжском море, — продолжил я. — Данила Бодров остаётся при нём старшим тиуном. Город на нём и был, город на нём и останется.
Данила погладил бороду. По лицу его прошло сразу несколько мыслей, и последняя, судя по всему, была облегчение.
— Крепость, стены, дружина, караулы и оружие посаднику не подчинены, — сказал я. — Это отдельное дело и отдельный человек.
Все будто дыхание задержали.