— А ты бы как объявил?
— Никак. — Он поднял глаза. — Я бы его удавил тихо и никому не сказал. Через год про него никто бы не вспомнил. А ты объявишь его вором — и через год половина Неревского конца будет говорить, что князь оговорил бедного волхва. Люди епископа тоже так подумают. Только обрадуются.
Шастун крякнул. Добрыня сидел с каменным лицом.
Старик был прав, и оба мы это знали.
— Пусть говорят, — сказал я. — Мне не нужно, чтобы меня любили. Мне нужно, чтобы весной в Новгороде было тихо. Его будут судить как вора. И не я, а посадник. У нас в союзном уговоре для волхвов отдельная статья есть. Помнишь?
Горемысл кивнул и больше не спорил. Но посох из рук так и не выпустил.
Уже на рассвете, когда Никита увёл своих людей, амулет на груди толкнулся.
Небойша говорил коротко, как всегда, когда рядом стоял чужой.
— Княже. Пленных из Мелового яра доломали. Имени ромея так никто и не назвал, но один вспомнил лавку у корсунской пристани. Против солеварен.
— Лавку запиши. Ничего не делай.
— Я и не делаю. Каган хочет. Рвётся всех порубить. Злой уже какой день.
— Каган пусть подождёт до весны. Мне нужен тот, кто платит, а не тот, кто носит.
Он помолчал и добавил:
— Шаман ещё жив. Второй раз след теряем в одном и том же месте.
Я посмотрел на разложенные по лавке амулеты Терентия. За одну ночь мы вытащили из Новгорода всю его сеть целиком, вместе с корнями. А за два месяца в степи не смогли достать одного человека.
Разница была не в людях и не в удаче. Новгород уже лежал внутри моей сети, а степь — нет.
Пока нет.
Утром Константин выслушал мой короткий пересказ и потребовал повесить Терентия, Ждана и Вышко в тот же день.
— Сначала суд, — сказал я.
— На двор товарищества с огнём пришли. Какой ещё суд?
— Обычный. С видаками, показаниями и найденными бочонками. Ты сам вчера говорил, что в городе спокойно. Пусть и дальше будет спокойно.
Посадник поворчал, но согласился.
На торгу уже знали о ночном нападении. Зарево над пристанью видели многие. Но погасло оно быстро, и паника по всему Новгороду разгореться не успела. Знали и о том, что ни один амбар не сгорел, книги долей целы, серебро осталось на месте, а всех нападавших взяли живыми.
Перед отъездом я прошёл через двор товарищества при открытых воротах. Писцы снова сидели за столами. Работники перетаскивали возвращённые книги. Панас ругался с плотником из-за разбитой лавки. Возле пристани разгребали чёрное, и горький запах горелой смолы держался над всем подворьем и не выветривался.
Псковичи стояли у навесов и молчали. Их заказ уходил на две седмицы позже.
— Допилим, — сказал я им. — К ледоходу успеете.
Любомир стоял возле крыльца.
— Благодарствую, — сказал я ему.
— За что, княже?
— Сам знаешь.