Он сжал губы.
Из разговоров этих бармалеев Ника чётко зафиксировала, что в Ладоге у них есть свои люди. Единомышленники, твою ж мать!
Терентий повернул к нему голову.
— Говори, дурень. Он всё одно знает.
— Люди на верфи, — выдавил Вышко. — Наши прежние подмастерья. Им только весть послали, что князь выехал из Киева.
— Что они должны сделать?
— Показать, что камни да обереги твои не всё могут.
— Как?
— Не знаю. Истинно не знаю. Весть Ждан посылал.
Восковник попытался спорить, но Ника уже подтвердила по логам: за два дня до нашего прибытия племянник Ждана вышел из города через северные ворота и на пятом километре от крепости пропал. Дальше начиналась земля, которую терминал под Перынью не контролировал, а моей звуковой метки на нём не стояло.
Впервые за сутки я не знал чего-то важного.
Я отозвал старшего ведьмака в сторону и тихо дал указания:
— Никита, Терентия и Лазаря держать отдельно. Амулеты убрать в нижний склад. Добрыня проверит все дома и людей, которых они назвали. Без облав и шума. Брать только тех, на кого будут показания или что-то найдёте.
— А этих? — Никита кивнул на Ждана и Вышко.
— Утром передашь посаднику вместе с волхвом. Поджог, нападение на княжеский двор, наём людей для убийства. Пусть судит открыто.
— Про волхва что ему говорить?
— Только то, что Терентий помогал татям. Войны со старой верой в городе не будет.
— Лазаря потом отдашь людям епископа Леонида, — продолжил я. — После того как выяснишь, кому он ещё чинил амулеты.
— Сделаем.
Потом я совсем перешёл на шёпот:
— И ещё. Через три дня кузнец принесёт заказ для нижнего склада. Примешь сам, никому не показывай, положишь под люк. Алёша заберёт.
Никита кивнул, ничего не спросив. За полгода он научился не спрашивать про нижний склад.
— И Любомира поблагодари от меня. Скажи, что мы теперь полностью в расчёте.
Пленных увели. Никита пошёл с ними, выполняя моё распоряжение. А я уселся обратно за стол и посмотрел на сурового старого волхва.
Горемысл сидел, положив обе ладони на посох, и смотрел в пол. Он молчал уже долго, и молчание это было тяжёлым.
— Скажи уже, — предложил я.
Старик подвинул ногой посох.
— Ты его как вора судить будешь?
— Он и есть вор.
— Он двадцать зим у Перуновой требы стоял. — Горемысл говорил ровно, без обиды. — И полсотни мужиков за собой повёл не за Вышково серебро. Серебро они после взяли.