— Так он мне теперь не отрок, чтобы я его запирал, — развёл руками старик. — Свой двор, своя жена, своя воля.
— Значит, придумай.
Любомир подумал ровно два удара сердца.
— Скажу молодой, что тятя занедужил и к утру помирать собрался. Она его на порог не пустит, пока сама не убедится.
— А как убедится?
— К утру и убедится. Я до того помирать буду долго и обстоятельно.
Никита за его спиной хмыкнул в бороду. Я кивнул ему, и он молча показал два пальца: два гридня к Панасову двору, тихо, без объяснений.
Любомир поклонился и вышел. Через минуту Ника передала мне голос старейшины уже с улицы: тот требовал у своих холопов срочно найти сноху и вести её к нему.
Похоже, старая киевская задолженность Любомира передо мной сегодня окончательно закрылась.
До вечера люди из дома в Неревском конце разошлись по городу ещё четырежды.
Ждан Восковник забрал из своего амбара две небольшие бочки со смолой и дёгтем. Его племянник купил на торгу паклю. Лодейный мастер Вышко отправил подмастерья к пристани товарищества с заказом проверить лёд возле свай.
Четвёртый отнёс свёрток в дом за церковью Святых Иоакима и Анны. Там жил бывший мастер Братства Стражей Чистоты, который после того, как его выгнали за пьянство, перебивался починкой замков и изготовлением нательных крестов для церковной лавки.
Никита узнал его по имени сразу.
— Знаю я того Лазаря, — сказал он. — Амулеты нам не делал, но чинить умел. Его лет десять назад из братства выгнали.
— За что?
— Мёд пил не в меру.
— А ныне, стало быть, исправился?
— Это мне неизвестно. Но вряд ли. Несдержан сильно был.
Добрыня хмыкнул. Горемысл поднял голову и посмотрел на них обоих — на отца и сына, которые сами когда-то ходили в том братстве и охотились на таких, как он. Правда, ходили они туда, куда посылали. А посылали их в те годы не только на волхвов, и не одна лишь церковь. Когда епископу Леониду и Горемыслу требовалось убрать неудобного человека, они умели договориться между собой быстрее, чем спорили о вере.
Никита выдержал взгляд и ничего не сказал.
Лазарь пришёл к Терентию сам, уже после темноты.
Ника передавала мне не разговор, а обрывки. Амулет волхва глушил звук на четыре шага вокруг него, поэтому всё, что говорилось у печи, где сидел Терентий, для меня попросту не существовало. Зато стоило кому-нибудь отойти к двери, в сени или во двор — и человек снова становился слышен.
Так и собирали по кускам. Ждан у крыльца торопил племянника с паклей. Вышко в сенях втолковывал подмастерью, что после пожара никто не должен остаться живым и назвать его имя. Кто-то считал вслух бочки и путался на третьей.
Самого Терентия я не услышал ни разу. Ни единого слова за весь вечер.
Складывалось так: войти с пристани после смены ночной стражи, пройти под скрытом к главному дому, сжечь в горнице книги долей, долговые грамоты и княжескую печать, а потом разлить смолу в амбарах и у мастерской.
Ни про нижний склад, ни про Алёшу никто из них не обмолвился. О том, что находится под домом, заговорщики не знали.
А потом смолкли и обрывки.
— Ника?
— Все девять сошлись в одну горницу. Ближе четырёх шагов к волхву. Слышимости нет никакой.
— А видишь?