— Почему? — спросил Шастун.
— Пленный сказал, что в Новгороде Терентия ждут. Мне нужны те, кто его позвал. Если возьмём волхва сейчас, остальные разбегутся.
Горемысл огладил бороду.
— Не все, кто старую веру держит, за ним пойдут. А начнёшь дворы трясти, сам ему новых помощников наберёшь.
— Поэтому никаких облав. Никита с Добрыней будут смотреть за домом. Ты составишь список тех, с кем Терентий водился раньше. Только список. Никого пока не трогать.
— А если попробует из города уйти? — спросил Добрыня.
— Я узнаю и предупрежу.
Сам волхв мог сколько угодно верить в свой скрыт. В Новгороде он оказался внутри моей сети и пока об этом не догадывался.
Глава 14
Красная точка дошла до воскового ряда и остановилась у крайней лавки.
Карту Новгорода Ника держала перед моими глазами со вчерашней ночи. Город лежал на ней паутиной улиц, тынов и дворов, и по этой паутине ползли живые огоньки — все, кто в эту минуту дышал и двигался в пяти километрах от крепостных стен. Терминал под Перынью слышал их разом: торг, пристани, оба конца, монастырские огороды и даже мужиков, рубивших прорубь ниже по течению.
Точка постояла у прилавка, потом сместилась за торговые ряды. Там её уже ждала другая.
— Что там говорят? — поинтересовался я у Ники.
— Первый передал, что Терентий прибыл. Второй велел ждать до вечера и спросил про дом Митина.
— Дальше.
— Терентий хочет знать число ночных сторожей, время смены караула и открыт ли задний выход к пристани.
Я посмотрел на Никиту.
— Тот, кто от Терентия вышел, сейчас пойдёт к Любомиру.
Никита поднялся.
— К старейшине? Он-то им зачем?
— Он им незачем. Им нужен Панас. Двор теперь на нём, ключи у него, стражу ставит он. А к Панасу другой дороги, кроме отца, у них нет.
Горемысл поворошил пальцем обломки амулета на овечьей шкуре.
— А старейшина сына выдаст?
— Не выдаст. Он за него прошлым летом соболями расплачивался.
— Любомир ныне с нами миром живёт, — сказал Шастун.
— Сейчас и проверим, насколько крепким.
И Никита вышел на улицу.
Пока я занимался делами товарищества в Новгороде, принимал купцов в большой горнице бывшего Панасова дома.
Товарищество выкупило всё подворье ещё осенью, и от прежнего хозяина тут остались только резьба на матице да въевшийся в брёвна дух мёда и воска: Любомир полжизни держал бортные угодья и сына поселил в доме, который всю жизнь этим и пах. Теперь крепко пахло другим — мокрой овчиной от полутора десятков мужиков, набившихся в горницу с мороза. Вдоль стен сидели писцы. На полках лежали книги долей. В углу под рогожей громоздились образцы досок.