Ивор Северянин возвращался в Новгород вместе с женой. Его киевское подворье оставалось на управляющем. Аграфена собиралась проверить собственный дом, повидаться с отцом и матерью и забрать часть оставленных там вещей. Варяг утверждал, что вещей у неё набралось на один небольшой ларь. Когда слуги вынесли на пристань четвёртый, он посмотрел на жену и почесал затылок. Но спорить не стал.
Торговлю моими камнями в Киеве мы приостанавливали, пока не насытим нужды Союза. Последнюю партию из Вручия со склада у Колывана Шастун бережно складировал в пять сундуков для нашей миссии на севере. Поверх сундуков лежали тюки с соболями, куницей, трапезундскими тканями и рулонами бумаги.
— Я же просил без лишнего товара.
— Так лишнего тут и нет, княже.
— А это что?
Я ткнул пальцем в два небольших бочонка.
— Так это же вино для твоего тестя.
— А рядом?
— Тоже вино. Для Торгнира. Королю сладкое. Волхву терпкое. Нельзя же всех одним вином поить.
Он говорил с таким серьёзным видом, будто от этих двух бочонков зависел весь северный уговор.
Ингигерда лично просматривала дары отцу, брату, Рёгнвальду и младшей сестре Астрид, которой предстояло стать женой норвежского короля. В её ларях лежали меха, светильники, два баюн-камня, оружие из моей оружейной мастерской и украшения, привезённые Шастуном из Трапезунда. Для Олафа она выбрала большой парадный щит с пластинами из воронёной стали. На нём не было моего герба — только золотой крест и два каких-то сказочных зверя по краям. А может, просто художник был криворукий, поэтому звери вышли ни на кого не похожими. Щит был скорее декоративным и предназначался для стены королевской горницы. Если что, то в бою её отца куда надёжнее будет защищать уже подаренный мной амулет.
Последними на пристань приехали Колыван с Матрёной. Казначей помог жене сойти с саней и держал под локоть, пока она шла по утоптанному снегу. Живот у неё уже заметно выдавался даже под широкой шубой.
— Я ей говорил дома сидеть, — пожаловался Колыван.
— А я сказала, что князя с княгиней провожу, — ответила Матрёна. — Не каждый день они так далеко уезжают.
Матрёна привезла два короба с пирогами, печёным мясом, соленьями и сушёными ягодами. В дороге у нас хватало еды, но спорить с ней никто не решился. Потом напомнила Ингигерде про двух гречанок, которых весной надо было отправить домой.
— Я всё помню, — ответила она по-русски. — Колыван даст им серебро на дорогу.
Казначей открыл было рот.
— Даст, — повторила княгиня.
Он посмотрел на меня.
— Дашь, — подтвердил я.
— Дам, — вздохнул Колыван.
Това уже была на второй лодье и проверяла меховые покрывала в карете. Карету снова, как и в прежних поездках, закрепили на корме вместо каюты. Колёса уложили на третью лодью: весна приближалась, и на обратном пути они могли понадобиться раньше полозьев. На носу, рядом со скамьёй рулевого, в деревянном гнезде лежал морской камень.
Всего лодий было четыре. Гридни заняли привычные места на скамьях, лошадей поставили между ними и закрепили короткими поводьями. Серые паруса поднялись над мачтами. На первой лодье развернули мой красный стяг.
Ингигерда попрощалась с Матрёной, затем подошла к Елене.
— Значит, теперь за охрану каравана отвечаешь ты?
— Да, — просто ответила Елена.
— Тогда я спокойна.
Жена коротко обняла её. Елена сначала замерла, но всё-таки обняла Ингигерду в ответ.
Аграфена стояла рядом с Ивором. В тот момент, когда Елена обняла Ингигерду, молодая купчиха вздрогнула и уставилась на что-то над головой сотницы. Потом побледнела.
Когда Елена повернула голову, Аграфена сразу опустила глаза.