— К полудню собираемся на торгу, — сказал он. — Приходи. Тебя всё равно позовут.
К полудню на торгу стояло человек четыреста, а то и больше, и стояли они плотно, кругом, оставив середину пустой.
Меня посадили не в круг, а сбоку, на брёвна, как гостя. И это само по себе уже было решением. Гостя вроде как и не судят, но и не слушают.
Твердята приехал под утро с дальнего конца острова и заговорил первым.
Мужик он был сухой, крепкий, лет шестидесяти, и говорил хорошо, степенно, без криков и ругани. И от его спокойного голоса все ещё больше мрачнели.
Он сказал, что за русским князем ходит война, и это не он придумал, это все слышали, когда князь ещё только к берегу подходил. Что князь ходил по дворам и раздавал волховские камни. Что взяли эти камни все, кроме одного. И что этот один нынче лежит у своего тына с рогатиной в руках, и с ним ещё восемь человек.
— Кто от его даров отказался, того и не стало, — закончил он. — Я всё сказал. Дальше думайте сами.
Ход был красивый и предсказуемый, чего уж там. Я бы и сам так зашёл.
— Илюха, тебе не кажется, что тебя тут сейчас будут бить?
— Кажется. Помолчи.
Я встал, вышел на середину и сказал коротко, не оправдываясь, но и не обостряя. Надо было сразу перехватывать инициативу, и не дать домыслам накрутить их против меня.
— Складно говоришь, Твердята. Отвечать я тебе не стану. Мне перед вами оправдываться не по чину, а вам моё слово сейчас всё равно не в цену.
Круг зашумел, и я поднял руку.
— Скажу одно. Уговор с Прибыгневом у меня был крепкий, так же, как и с другими старейшинами родов. Мне выгоднее с вами торговать, чем враждовать. Но три мои лодьи стоят на воде носами на выход из залива, и товар с них не сгружен. Скажете уйти — уйду сегодня же, до темноты. Доски, что привёз, оставлю даром, потому что с мертвецов брать серебро я не стану. Уговор порвём и разойдёмся. А кому такой исход выгоден, думайте сами.
И сел обратно на брёвна.
Вот это и был единственный ход, который у меня тут оставался. Не спорить, не оправдываться и не звать никого к оружию, а отойти в сторону и заставить их решать самим. Потому что решение, которое они примут сами, будет их решением, и завтра его уже никто не сможет назвать моим.
— Красиво, — оценила Ника. — Грязная манипуляция, но красивая.
Молчание тянулось долго. Потом с места поднялся Крут.
— Погоди уходить, — сказал он и повернулся к кругу. — Прежде чем вы тут надумаете, я вам скажу одну вещь, за которую вы меня, может, и не похвалите.
Он оглядел всех и договорил:
— С того самого дня, как эти три лодьи встали у нашего причала, у меня на берегу сидят двое моих. Днём и ночью, посменно. Не просто так сидят, а чтобы я знал, кто с тех лодей сходит и когда возвращается.
По кругу прошёл одобрительный шёпот.
— Мирко! Иди сюда и скажи всем.
Вышел тот самый парень, что ночью прибегал к причалу, и сказал, глядя в землю, что с русских лодей за всю ночь не сошёл ни один человек. Что отошли они от причала сразу, как занялось зарево, и до утра так и простояли на воде. И что видел он это сам, потому что не спал.
— Значит, нанял кого, — сказал Твердята.
— Кого? — спросил я, не вставая. — Руянцев? Или, может, данов, чьи драккары тут недалеко стоят? Так это не мои наёмники, вы же знаете. Уж больно дорого они берут за свою службу. Мне им и платить-то нечем.
Круг замолчал совсем. Про новые монеты у жрецов все уже знали. Да и про речь датскую у напавших на подворье Прибыгнева слух уже тоже разошёлся.
А потом на торг прибежал Званко. Старший сын Прибыгнева. Тот самый, из-за которого отец не взял в дар от меня баюн-камень.
Парень лет восемнадцати, босой, в белой храмовой рубахе до колен. Он бежал полночи, и, когда его втолкнули в круг, он просто стоял на сбитых в кровь обмороженных ногах и не мог набрать воздуха.
Он уже видел пепелище на месте отчего дома и теперь рыдал в голос. Ему дали воды. Когда он заговорил, голос у него срывался на каждом слове.