Показываться людям он не мог. На острове его помнили скрюченным стариком, которого выносят на солнце в тёплый день, а из затвора вышел бы чернобородый мужик в силе. К явлению такого божественного преображения надо было ещё как следует подготовиться. А пока и других дел было много.
Серебро от бодричей пришло ещё по осени, до всего этого.
Пришло тихо, двумя лодьями, мимо старейшин и мимо торга, и было оно не рубленое, а доброй монетой, какой тут и не видывали.
Просили немногого. У бодричского стола, писали тамошние жрецы храма Сварожича-Радогоста, завелись лишние руки. После изгнания бодричского князя Мстислава оставались ещё сын и дочь свейского короля. Наконовичи, в которых течёт их же кровь, а стало быть, и право. Пусть этих рук не станет. А как — то не их печаль, на то и серебро платят. Это у Руяна давнишние связи со свеями, а у бодричей туда хода нет.
Избранного послушника отправили в Уппсалу. Он был тихий, старательный и на всё готовый.
Вышло скверно. Сына король Олаф загодя отослал далеко на полночь, и достать его не вышло.
А потом пришла весть, что послушник ткнул ножом дочь Олафа, Ингигерду, но дела не довёл, а сам умер там же, как ему и было велено умереть, если не сладится.
А потом дочь свейского короля приплыла к его острову сама.
Приплыла живая, здоровая и, как донесли, тяжёлая, и привезла с собой мужа, о котором зимний гость рассказывал долго, зло и подробно.
И Стоигнев счёл это подарком богов.
Убивать гостей на острове своей рукой было нельзя.
Не потому, что жалко или боязно, а потому, что старейшины и так давно зуб на Аркону точили и только повода ждали. Сгуби он русского открыто — и остров встанет не за храм, а против него, и встанет весь.
А вот если русского сгубят сами руяне, то и долг бодричам закроется, и всё разом станет на свои места.
Оттого он и велел Хвалимиру взять того, кто вернее прочих ляжет в основание слуха: единственного, кто от даров пришлого князя отказался. Взять чужими руками, ночью, и оставить на нём чужой крест. Не зря, выходит, он данов нанимал. Вот и пригодятся.
— А ежели не порвут? — спросил Хвалимир, так и не дождавшись ответа на первый свой вопрос. — Ежели не поверят и не пойдут против русов?
Стоигнев наконец отвернулся от зарева и посмотрел на него.
Хвалимир невольно отступил на полшага. Ему делалось зябко всякий раз, как сильно помолодевший верховный жрец поднимал на него глаза.
— Тогда они придут сюда, — спокойно сказал Стоигнев.
— И что же в том хорошего?
— А то, что мне не придётся идти за ними.
Он положил ладонь на грудь, под хламиду, где висел серебряный диск с четырьмя ликами.
Серебро было тёплым. Живым.
— Сколько их?
Сапоги я натягивал в темноте на ощупь.
— Семнадцать. Бегут берегом от посада вразнобой. И факелы у них в руках горят.
Факелы? Зачем себя так демаскировать? Могли бы по-тихому попытаться к лодьям подойти. Значит, не приступ, и можно было выдохнуть, хотя выдыхалось плохо. Ночью толпа бегущих в твою сторону мужиков с факелами тоже не предвещает ничего хорошего.
— Что там? — Инга села, сгребая с себя шубу.
— Гости. Полежи пока и не высовывайся.
— Ага, — сказала она так, что я сразу понял: высунется.
На палубе меня уже ждал Олаф Ломонос, и вид у него был совершенно счастливый, потому что десятник мой уже долгое время ходил без дела и потихоньку зверел от вежливых разговоров.