Она промолчала.
А я до самого рассвета стоял у борта и смотрел, как оно догорает, и думал о том, что вчера вечером сам себе пообещал ждать чужой смерти, а сегодня выяснилось, что ждать её и смотреть на неё — это две сильно разные вещи.
На сгоревший двор мы пошли утром, когда рассвело настолько, что каждый желающий мог нас хорошо разглядеть.
Пошли открыто, десятком, в бронях, но с оружием на поясах и без единого лука. Со мной были Торгнир, Горемысл, Шастун и пятеро гридней с Олафом. Шли медленно, по главной улице, и на нас смотрели изо всех ворот, и никто не сказал нам ни слова.
Двор Прибыгнева стоял на отшибе, у самого начала огородов, и был он раньше крепкий, с высоким тыном и двумя воротами. От тына осталась половина, а над чёрными брёвнами дома поднимался белый пар, потому что утром с моря натянуло сырость.
Погибших вынесли и положили рядком у поваленного прясла. Их было девять.
Сам Прибыгнев лежал третьим слева, и в руках у него до сих пор была рогатина, которую так и не смогли разжать.
Крут приехал на телеге раньше нас и уже ходил по двору, заложив руки за спину, и рябое лицо его было совершенно неподвижным.
— Клети выпотрошены, — сказал он мне вместо приветствия. — Обе. И амбар был пустой. Обнесли всё подчистую. А потом подожгли.
Торгнир присел на корточки у амбарной двери, поглядел на выбитый пробой, потом осмотрел мёртвые тела и покачал головой.
— Копьями кололи, — сказал он. — И товар выгребли до последней бочки. Тут вчера полна клеть была, сам видел.
— То есть шли карать, а вышло грабить? — тихо проговорил я.
Крут посмотрел на меня с прищуром. Потом сказал то, что было вполне очевидным мотивом.
— Он ведь один от тебя дар не принял.
— Вот только от уговора он не отказывался и платить был согласен, — кивнул я, глядя ему в глаза. — И все это знали.
Он взгляд выдержал, тоже кивнул. Мотива убивать старейшину у меня не было, и он это тоже понимал. Но для всех остальных тут был явный предмет для грязных слухов.
Женщины и малые дети ушли огородами в камыши и оттуда всё видели. Их привели люди Крута. Помятые, грязные от сажи и промокшие насквозь, они молча стояли и угрюмо смотрели на пепелище и мёртвых родичей.
Одна из баб, невестка Прибыгнева, вдруг сказала в пространство, ни к кому не обращаясь, что кричали они не по-нашему. Не по-руянски и не по-лютичски. Коротко кричали, будто собака лаяла. Как даны.
А потом Крут нагнулся посреди двора, поднял что-то из чёрной жижи рядом с рукой мёртвого Прибыгнева, обтёр о полу и протянул мне на раскрытой ладони.
Нательный крестик на кожаном ремешке.
— Твой? — спросил он.
Вокруг стало очень тихо, и я почувствовал, как за спиной у меня деревенеет Ломонос.
— Ремешок цел, — сказала Ника раньше, чем я успел испугаться. — Узел не развязан и не разорван. С шеи такое не срывается, Илюха. Подложили.
— Ещё что?
— Литьё не киевское и не новгородское. Бронза с высоким оловом, форма саксонская, из тех, что бьют сотнями на продажу и возят обозами по всей Европе. Твои гридни таких не носят, у них у всех работа киевского митрополитова двора.
Я взял крестик двумя пальцами, поднял повыше и повернул так, чтобы всем во дворе было видно.
— Гляди сам, Крут. Ремешок целый. Узел на месте. Да и кресты такие у меня в дружине никто не носит.
Старейшина взял, посмотрел, помял узел в пальцах и вернул мне.
— Вижу, — сказал он. — Я и не говорил, что твой. Я просто спросил.
Он поглядел на меня исподлобья и впервые за всё утро усмехнулся, коротко и невесело.