Бьёрн смотрел на меня и терпеливо ждал.
— Я мало что знаю про берсерков, — вздохнул я, — и если мой амулет как-то помешал тебе воссоединиться со старыми богами, то извини.
— Я христианин, княже, но это другое.
Он долго смотрел в чёрный проём двери, и я ему не мешал.
— Я скажу своим, что это Один так решил, — сказал он наконец. — Так им будет проще, да и мне тоже.
Я только кивнул в ответ.
В Уппсалу он со мной не пошёл. Поэтому пришлось сделать рокировку и взять с собой три десятка с Олафом. Десятки Бьёрна оставались в Ладоге под рукой у Елены, и он оставался с ними.
Корней вышел на связь сам, разбудив меня утром, и по одному этому я понял, что он что-то нарыл. Приглядеть за старым волхвом при Ярославе я просил его ещё из Новгорода.
— Нету его, княже.
— И тебе доброго утречка! Вот ведь тебе не спится! В смысле нету?
— В прямом. Я весь детинец обошёл, до ключника включительно. Да почитай весь Киев излазил вдоль и поперёк. Все говорят одно: был недавно тут старый Елизар, амулеты твои проверял по княжьему слову, потом захворал и уехал к родне под Вышгород. С Филиппова поста его в Киеве никто не видел.
— Ярослав об этом знает?
— Ярослав и не заметил, — сказал Корней без всякого злорадства. — У него таких старцев с бородами в детинце человек пять на кормлении сидит. Один пропал — считай, лавка освободилась.
— Ты под Вышгород посылал?
— А чего зря посылать? Я ведь и так знаю, что родни у него там нет. И не было никогда.
Я поблагодарил, закрыл связь и какое-то время сидел, глядя через оконце в карете на встающее за горизонтом солнышко.
Связать это с Ладогой у меня не получалось никак, хотя я честно пробовал. Обереги у бодричских волхвов были свои, они такие сами испокон веку делают, и Горемысл это подтвердил не задумываясь. Наконечники эти чёртовы только у них такие.
Зато очень хорошо получалось другое.
Человек, долгие годы обучавшийся волховскому делу, который всю осень по княжьему слову перебрал мои амулеты до последнего рунного алгоритма и знал про них больше, чем любой из моих гридней, тихо исчез из Киева на Филиппов пост. Мёртвым его никто не видел, схваченным тоже, а родни под Вышгородом у него отродясь не водилось.
И это заметил один Корней, да и то потому, что я его попросил.
— Ника. Найди-ка мне всё, что мы про него знаем. Когда пришёл к Ярославу, откуда, кто привёл.
— Займусь. Только предупреждаю сразу: подлинных киевских записей этого времени у меня в базе почти нет.
— Всё равно ищи. Может, сболтнёт кто-то где-то.
Уппсала открылась к полудню, и открылась она не так, как я себе представлял.
Река Фюрис подо льдом уходила вглубь берега широкой белой дорогой, обставленной с обеих сторон вешками, и по этой дороге в обе стороны шли сани. Порт в Эстра Аросе оказался вдвое больше ладожского и втрое живее: склады, помосты, вытащенные на берег корабли под навесами, дым от кузниц и запах смолы, который я теперь буду узнавать до конца жизни.
Нас увидели издалека: три лодьи, идущие зимой с востока под парусом по льду, который сам расступается перед нами. Пока мы подходили к помостам, народу на берегу набралось человек триста, и половина из них бежала от складов бегом.
Гонцов мы не посылали, обогнать нас по льду было некому. Юрген по амулету уже доложил королю Олафу о потерях среди его воев, но простой народ вряд ли был посвящён в такие детали.
Инга подошла ко мне у мачты, когда до помостов оставалось метров двести.
— Дай мне сойти первой.
— Зачем?