— А чего тогда сразу не ударил?
— Оттого же, отчего и всё остальное не хотел применять, — сказал я. — Они все бьют широко и без разбору. Достать ими одного человека в толпе нельзя никак, а толпа там была наполовину моя. Мне лишние жертвы среди своих ни к чему.
Старик долго молчал, потом тихо хмыкнул себе в бороду.
Шастун подсел к нам, принёс горячего отвара, который сам же и приготовил на горюч-камне. Когда с лодий сняли санные полозья, они заскользили вперёд мягко и ровно, как по стоячей воде. И расплескать своё варево он уже не боялся.
— Ты ему про наконечники-то расскажи, — буркнул Горемысл, не глядя на него.
— А чего рассказывать. — Шастун подул на свою кружку. — Я того, второго, когда у сараев положил, обшарил после сам, своими руками. Мешочка с наконечниками при нём не было. Пояс пустой, за голенищем пусто, в мешке, что на голове был, тоже пусто. Стало быть, всё, что у них было, они в ту ночь и выпустили.
— Или он свой мешочек кому-то отдал, — сказал я.
— Или отдал, — легко согласился он. — Только тогда, княже, его из Ладоги кто-то унёс. Мы же потом всех мертвяков тоже обыскали. И не нашли.
Горемысл на это ничего не ответил. Так и сидел молча, глядя вперёд.
Зато в дороге обнаружилось то, чего у меня не было с самого Новгорода, — время. Идти долго, делать нечего, с борта никуда не денешься. И я переговорил со всеми, до кого не доходили руки с Рождества. С половиной из них разговор вышел не тот, которого я ждал.
На второй день с утра я сел разгребать всё, что накопилось, пока я тут воевал, и первым на связь вышел Колыван.
Слушал я его почти полчаса и половину этого времени просто молчал, потому что перебивать Колывана, когда он вошёл во вкус, дело бесполезное. Он рассказал про гири, которые наконец свели с новгородскими, про пробные пломбы, которые кузнец сделал слишком мягкими и теперь их можно распустить ногтем, про то, что новгородские купцы уже требуют дорожные грамоты на весну, а псковские требуют объяснений, почему их доски выйдут на две седмицы позже.
Про главное он, как обычно, сказал в самом конце и совсем другим голосом.
— Матрёна совсем тяжёлая стала, княже. Ходит плохо, спину ломит, ночами не спит. Бабки говорят, к концу поста разродится, а может, и раньше.
— Лекарь при ней есть?
— Двое. И бабка знатная, которую по всему Подолу нарасхват зовут, я её к нам в дом на постой взял, чтобы под рукой была.
— Правильно сделал.
Он помолчал и спросил совсем не то, чего я ждал.
— Слышал я, в Ладоге свеи полегли да наших несколько?
Я снова было удивился, как быстро тут сведения распространяются без телефона и интернета. А потом вспомнил, что на моих людях теперь амулеты с переговорным модулем. Кто-то и проболтался.
— Да, Колыван. Моя защита тоже не всегда работает, как выяснилось.
— Ты, княже, главное, сам живой возвращайся, — грустно сказал он. А потом уже другим тоном добавил: — Хотя тут и без тебя всё как-то само крутится, я уж и не пойму, зачем ты нам сдался.
Шутить так умел он один, и после его шуток почему-то всегда хотелось домой.
Никита уложился в своём докладе втрое короче, потому что говорить много он никогда не любил. Новости из Новгорода были вполне ожидаемые.
Суд состоялся на второй день после нашего отъезда. Ждана с Вышко посадник приговорил к смерти, Терентия тоже. Народу на площадь набилось столько, что пришлось выводить пеших гридней и растаскивать особо любопытных, а приговор исполнили при всех и сразу.
— А про волхва что говорили? — спросил я.
— Как ты велел, княже. Вор и поджигатель, и всё тут. — Никита помолчал. — Только всё равно в народе иное говорят.
— Что говорят?
— Что волхва казнили за старую веру, а вором обозвали для порядку, чтобы народ не гудел. Не все говорят. Но кто надо, тот говорит.
Горемысл лежал в двух шагах от меня на лавке с закрытыми глазами и, готов был поспорить, не спал. Он мне это предсказал слово в слово ещё в Новгороде, я его тогда выслушал и сделал по-своему.